В то время, как разбитое сердце скульптора Сержиу Афанасиу навсегда застывает в груди несчастного вязкой кучей обломков, счастливый памятник Каролю и его Мадонна бегут по полю, что за румынским местечком Унгены, расположенном неподалеку от Ясс. За рекой им видны молдавские Унгены, и памятник Каролю хочет, чтобы они поспели туда до темноты.

   - Как же мы будем жить с тобой? – спрашивает Мадонна, которой это безразлично.

Они, как и все влюбленные, не думают о завтрашнем дне. Для памятника Каролю нет прошлого или будущего: перед ним лишь бедра Мадонны, ее склоненная, когда девица разглядывает цветок под ногами, шея, ее растрепавшиеся каменные волосы. Он догоняет ее, и неистово припадает к шее возлюбленной. Памятники падают в злаки. Злаки крутятся и мнутся, со стороны будто ветер по полю гуляет. Но небо – ясное, и местный сторож удивляется:

   - Неужто на поле кабан?

И стреляет прямо туда, где сейчас подгибается пшеница. Памятники, тихонько смеясь, отползают в строну, и слышат огорченные возгласы сторожа, решившего, что подраненный кабан ушел. Каменный король нежно целует щербинку от пули на плече любимой, и берет ее за руку. Дождавшись, когда сторож уйдет, они спускаются к реке, и переплывают ее на оставленной кем-то лодке. Их никто не останавливает, пограничников на Пруте нет: несколько дней назад советские войска организованно покинули Бесарабию, и местность эту заняли воины румынской королевской армии.

   - Вот в этом лесу, - второпях рассказывает памятник Каролю Мадонне все услышанное им за несколько лет в мастерской Афанасиу, предавшего его, тогда еще камень, резцу, - водятся фазаны, много фазанов. И рыбы здесь в реке много. Ведь ни охотиться, ни рыбачить, здесь нельзя было. Место пограничное. Вот и развелось живности, даже кабаны, говорят, попадаются. Но, конечно, для людей уважаемых, таких, как наш Сержиу, делали исключения, и разрешали им здесь охотиться. Вот от него-то я и узнал, какое это благословенное место: лесок у Прута между молдавскими и румынскими Унгенами.

   - Это рай, - смеется Мадонна, - рай, да? Ты скажи мне, мы попали в рай?

   - Да, - кружит ее памятник Каролю, - это рай, который стал нашим. Останемся здесь?

   - Останемся здесь.  

«Мадонна на небесах» и памятник королю Каролю Второму пробирались к Пруту долгих два месяца. Сейчас, глядя, как его возлюбленная прилегла под ивой у самой воды на расстеленный им плащ, памятник королю вспоминает их путешествие по Румынии. Сначала они думали податься на Запад, но прослышали, что в провинциях страны, прилегающих к Румынии, уже начали устраивать концентрационные лагеря для евреев. А Мадонна, как назло, оказалась кучерявой. Такой ее видел Сержиу Афанасиу.

   - Она же, мать вашу, жительница Древней Иудеи! – злобно огрызался скульптор на сдержанные замечания посетителей мастерской. – Не могу же я изобразить мать Христа белокурой бестией! В конце концов, будь она белокурой бестией, вряд ли бы ее сын стал тем, кем он стал!

Потому на «Мадонну на небесах», когда они с памятником Каролю вышли из Бухареста, поглядывали с опаской. Нет, за волосы ее, конечно, никто не хватал, - это началось позже, году в 1944-м, - но после того, как подозрительная пара скрывалась из виду, многие спешили сообщить в полицию. Добираться на Запад пришлось бы очень долго, месяцев пять-шесть, не меньше: каменные памятники уставали от долгой ходьбы. На поезде поехать они тоже не могли, – декретом маршала Антонеску всем румынским евреям было запрещено передвигаться железнодорожным транспортом. Поэтому, заночевав в западных предместьях столицы, памятники поутру обошли город, и направились в сторону Бесарабии. Там, слышала статуя Кароля, была страна, где ко всем относились одинаково хорошо, независимо от того, какие у них были волосы.

По пути к Пруту, незадолго до Ясс, «Мадонна на небесах» и ее возлюбленный наткнулись на огромный ров, белевший в ночи маленькими осколками.

   - Что это, кости?! – испуганно спросила Мадонна.

Памятник Каролю ничего не ответил: спустившись в ров, он увидел, что белели зубы. Надо рвом торчал указатель. «Село Дальник».

К этому селу в 1941 году два батальона «Железной гвардии», под предводительством префекта уезда Ясс Василя Мэнеску были приведены 16 тысяч бухарестских евреев, которых расстреливали здесь четыре дня группами по 30-40 человек. Когда число убитых перевалило за двенадцать тысяч, Мэнеску приказал оставшимся в живых спуститься в ров, где шли казни, и найти все золото, которое палачи не смогли обнаружить на жертвах. Взамен на это префект обещал оставшимся четырем тысячам евреев жизнь и свободу.

   - Эти проклятые жиды, - смеялся Мэнеску, - не хотят расставаться с золотом даже когда знают, что умрут. Понимаю, когда золотишко нужно мне: квартиру пора обставить новой мебелью. Или вот тебе, пузан – сержант, - я слышал, твоя дочь беременна, и ее надо срочно выдать замуж с большим приданным, иначе свадьба не состоится, и позора не миновать. Но им, им-то зачем это золото? Преподнести его на небесах своему Иегове? Своему грязному божку Иегове, этому проклятому иудейскому ростовщику, что открыл лавчонку на небесах?! Пали!!!

Тогда же, во рву у села Дальник и произошел случай, ставший хрестоматийным, и описанный в литературе «концлагерного периода». Позже, по ошибке, место действия было перенесено в концлагерь Треблинка, где, якобы, эсэсовец спросил еврея, убиравшего дерьмо лопатой: ну, и где же твой Бог? И, якобы, тот, мужественно перенесший четыре года кошмарного заключения в лагере смерти, ответил: здесь, со мной, в этом дерьме. И, якобы, немец, восхищенный мужеством и находчивостью еврея, нет, не отпустил того, но не убил, что уже само по себе в тех условиях и при тех обстоятельствах выглядело как благородный и милосердный поступок.

На самом деле все это произошло тут, в Дальник, вернее, во рву под селом. Префект уезда Василий Мэнеску велел оставшимся в живых евреям спускаться в ров, обыскивать трупы и вырывать у них изо рта золотые коронки, и искать в задних проходах спрятанные моменты. И оставшиеся в живых спустились. Один из уцелевших, женатый на еврейке старый румын, которому предлагали остаться дома, когда забирали жену, но который не пожелал избегнуть ее участи, громко призвал Бога.

   - Он зовет Бога, - рассмеялся Мэнеску, - но где же его Бог сейчас, а? Где твой Бог, я спрашиваю?

   - Здесь, со мной, сейчас, - твердо ответил старик, наступив в кучу дерьма, наваленного перед смертью ужаснувшейся женщиной.

   - Не вижу! – заорал радостный Мэнеску. – Не вижу его там!

   - Чтобы его увидеть, надо спуститься сюда, встать в это дерьмо, и через час умереть, - твердо ответил старик, осмелевший от того, что терять ему было нечего.

   - Если для встречи с Богом вам, евреям, надо идти на такие жертвы, - ржал Мэнеску, - значит, он очень негостеприимный, этот ваш Бог.

   - Увы, Бог на всех нас один, - тихо ответил старик.

Через час узникам велели выбираться изо рва, и тщательно обыскали каждого. Помимо собранного до начала казни добра, обнаружить удалось еще 76 золотые коронки, 123 портсигара из драгоценных металлов, 3 медальона, 64 часов, и золотых и серебряных монет общим количеством в 786 штук. После этого ценности свалили в кучу, а оставшихся узников расстреляли.

   - Передай от меня привет Богу, -  пошутил Мэнеску, перед тем, как выстрелить в затылок приглянувшемуся старику.

   - Не кричи, - спокойно ответил тот, - Он тебя прекрасно слышит.

   - Какой мужественный старик, - с огорчением сказал протрезвевший префект после окончания расстрела, - не будь он евреем и стариком, я бы даже оставил его в живых, и принял добровольцем в ряды румынской королевской армии!

Когда же Мэнеску объяснили, что старик был румын, просто упрямый до чертиков, и любивший свою жену (это в ее дерьмо он наступил во рву), префект долго и угрюмо молчал. Вернувшись в город, господин префект посетил лучшую церковь, и долго молился там, а вот чему, неизвестно.

В 1946 году префект уезда Яссы Василий Мэнеску был повешен по приговору военно-полевого суда. В 1996 году в средствах массовой информации Румынии началась компания в защиту Мэнеску, которого, как считали румынские журналисты и историки, совершенно напрасно обвиняли в участии в Холокосте на территории страны. Более того, Холокоста в Румынии не было! Останки 16 тысяч расстрелянных евреев, - досадное недоразумение, - по версии официальных историков страны, были завезены в Румынию немецкими войсками, прятавшими следы преступлений. Правда, были еще предсмертные слова Мэнеску:

   - Если Ты слышишь меня и сейчас, передай тому старику, что я иду просить прощения.

Но это, писали в газетах и исторических очерках, никакого отношения к мнимому Холокосту не имеет. Это, безусловном, относилось к какому-то личному моменту из жизни Мэнеску, о котором мы, увы, уже никогда не узнаем. 

Самое прекрасное на свете место

Памятник королю Каролю Второму наклоняется, трогает челюсть (это зубы старика, дерзившего Мэнеску) и выбирается изо рва.

   - Пойдем, - тащит он за руку девушку, - быстрее уйдем отсюда. Я не хочу, чтобы ты это видела. Поистине, это самое отвратительное на свете место!

   - Ты очень расстроен, да? – берет его лицо в свои руки Мадонна. - Не отнекивайся, я же вижу. Только зря это все. Неужели ты думаешь, что они умерли?

   - Я не верю в воскресение душ, - хмуро отвечает памятник Каролю.

   - И я не верю, - соглашается «Мадонна на небесах», - только оно все-таки есть, это воскресение, и ты это знаешь.

И, присев на край рва, «Мадонна на небесах» усаживает на кусочек своего облака и памятник Каролю Второму, и рассказывает ему. Вот сейчас тела их лежат в земле и гниют. Пройдет время, и дожди нанесут в ров землю с холма. Пройдет много-много лет, и ров исчезнет, как и холм исчезнет, что сползает на ров. И будет здесь равнина, плоская, как живот красивой женщины.

   - Нет, у красивых, по-настоящему красивых женщин, живот не плоский, а чуть выпуклый, - перебивает ее памятник Каролю, и Мадонна с радостью видит, что возлюбленный ее отвлекается от тяжких мыслей.

   - Но не перебивай меня! – пальчиком прикрывает она ему губы.

И говорит дальше. Равнина будет плоской как... в общем, она будет плоской. И кони пройдут по ней, и стада овец, и пасти эти стада будут трое пастушков: молдаванин, румын и мунтенец. И мунтенец и румын сговорятся убить молдаванина, потому что позавидуют ему, и убьют, а верная овечка молдавского пастушка всю ночь перед убийством будет оплакивать неминуемую смерть хозяина. И люди здесь сочинят об это самую красивую и самую печальную песню на свете. И звезды не раз прольют на это место светящиеся слезы. И луна выжжет остатки травы на равнине. И от множества следов ног, копыт, автомобильных шин, от многотонной тяжести дождей, что прольются на эту равнину, от тяжести солнечного света, она станет твердой, как камень. И пройдут еще миллионы лет, и нас уже, даже нас с тобой не будет. И даже цветы не распустятся здесь, на этой равнине, и все пройдет, все, кроме Солнца, звезд и Луны, и слов одного мудрого еврея о том, что все пройдет, поистине, все пройдет. И приедет сюда артель рабочих, и они начнут копать землю, и увидят, что под ней уже – камень. Потому что все, что сейчас лежит, гниет, смердит под этой рыхлой землей, - все эти люди, их сердца зубы, спрятанные золотые коронки, пальцы, кольца, вывернутые ноги, любящие сердца, - все это превратится в камень. Может быть, в уголь, чернейший, как их волосы сейчас. Может, в мрамор, белый, как тела их женщин. А еще вернее: мужчины станут углем, а женщины – мрамором.

И люди выкопают уголь, и будут увозить его на машинах, и он будет гореть, и пламя его будет дарить жизнь, жизнь и жизнь. И люди будут жить теплом, которое дадут тела этих мужчин, что за миллионы лет превратятся в уголь. А другие люди возьмут мрамор, и  высекут из него великолепные статуи, прекрасные храмы, великие колонны для этих храмов, и поставят там прекрасные скульптуры, и будут жить красотой мертвых тел этих женщины, что за миллионы лет превратятся в мрамор.  А сердце одного старика, - которой не должен был умирать здесь минувшей ночью, мог бы не умирать, но умер, - его не выкопают, и оно из угля будет превращаться в другой камень.

Какой? Сейчас я расскажу тебе об этом, но сначала скажу тебе, почему он умер, хотя мог не умирать. Он умер для того, чтобы мы могли верить в то, во что верить нет нужды, но без этой веры мы бы были не людьми, а префектами румынского уезда Яссы Василиями Мэнеску. Он умер за то, что нельзя потрогать руками, за то, что нельзя подарить или обнять.

Сердце старика и испражнения его жены, в которые он упал грудью, за миллионы лет превратятся в уголь, а потом, еще через миллионы лет, станут алмазом, который не в силах расколоть даже огонь. И женщины будут плакать от восторга, глядя на этот алмаз, а мужчины совершать подвиги для того, чтобы добыть его и подарить любимой. Короли будут отдавать состояния ради этого алмаза, который каждый из них почтет за честь и Божью милость вставить в свою корону.

   - Ты думаешь, в этом рву мертвецы, кровь и дерьмо? – спрашивает Мадонна. – Нет. В этом рву – небесной красоты алмазы, божественного огня уголь, нежнейшего оттенка мрамор.

   - Поистине, - плачет памятник Каролю Второму, - я не видел места прекраснее этого на свете.

   - Ты плачешь, - удивляется Мадонна, - и это невероятно, памятники не могут плакать. 

   - Наверное, - отвечает каменный Каролю Второй, - это ночная роса осела на моем лице.

   - Как странно, - не обращает внимания на его слова Мадонна, - у живого короля в груди каменное сердце, а у тебя, его каменного двойника, сердце, напротив, настоящее, живое!

   - Я люблю тебя.

   - Я люблю тебя.

   - Ты открываешь мне глаза на все в этом мире.

   - Я сама открыла их благодаря тебе.

   - Любовь моя, без тебя я камень.

   - Ты – душа моей каменной плоти.

И, поднявшись, не ведающие, что такое усталость и сон памятники уходят. А за их спинами долго мерцают небесной красоты алмазы, божественного огня уголь, и нежнейшего оттенка мрамор расстрелянных евреев.

   - У нее было трое детей,  все погибли.

«Мадонна на небесах» из уважения к горю старика не поднимает глаз на лесника. А тот, не глядя на молодую пару, которую нашел у Прута, и приютил на ночь, вспоминает о том, как потерял внуков.

   - Я здесь родился, и отец мой, и отец отца, мы издавна здесь жили, и каждый мужчина в нашей семье был лесником: сторожил деревья, ловил браконьеров и тех, кто тащил хворост из лесу на зиму в дом. Нас ругали за жестокость, но, скажу я тебе, никогда еще и никого мы не отдавали под суд. Просто прогоняли из леса у реки, и все. Люди! Разве им объяснишь, что если они вырубят лес, то земля начнет оползать, и вода затопит их огороды и поля, и есть им будет нечего. Они и слышать ничего не хотели! И хотя сам я румын, и дочь моя румынка, но угораздило ее выйти за еврея. Их в молдавских Унгенах много. Я сказал ей: дочь моя, не буду отговаривать тебя, но если случится беда, ты лишишься и мужа и детей, что приживешь от него. Я же старый человек, я помню погромы начала века. Ей было все равно. Любовь. Что ж. Любовь так любовь. Я же не дикарь, чтобы неволить дочь. Мы, хоть и лесники, но образованные: каждый из нас, по настоянию родителей, должен был учиться в королевской школе до десятого класса. Только не спрашивайте, какой ценой нам приходилось это делать.

Старик смеется, и памятник Каролю придвигает ему глиняную кружку с вином. Тот берет ее обеими руками, и отпивает.

   - А что это вы ничего не пьете? Ешьте и пейте! Никто не должен уходить из моего дома голодным! Таков закон! Пришел к леснику, пей и ешь вволю. Ну, так вот. Она все-таки вышла замуж за этого своего музыканта, и, ничего не скажу, парнем он оказался толковым. Играл только на свадьбах, и не пил, не играл в карты, не шлялся с молодыми дружками. Помогал мне строить дом для них, и за два года мы управились. Вот он, этот дом, виден в окно. Я, признаюсь, не хотел строить им рядом с собой, потому что, - и старуха со мной согласилась, - на молодых близкое соседство родителей давит. Но они сказали: ничего, мы будем рады жить рядом. И я построил дом, и отец его, фельдшер, тоже помогал мне строить, и, скажу вам, таких хороших людей я мало видел на своем веку. А они, эта семья из левобережных Унген, они оказались вовсе ничего. И мы пили с его отцом вино, а наши дети сидели у строящегося дома, взявшись за руки, и я сказал старику, отцу этого мальчика: я горжусь своей дочерью. Почему, спросил он меня. Да потому, сказал я, что она выбрала себе правильного мужа. Он ответил мне тем же самым, и мы были горды, как два старых дьявола, что обманули самого господа Бога!

Памятник Каролю протягивает старику платок, и тот утирает пот и слезы.

   - А дети наши, дети были горды, как два молодых дьяволенка. Каждый был год другим, и мы налюбоваться на них не могли. И, конечно, у них родились дети. Трое детей. Старшему недавно исполнилось бы семь лет, среднему – четыре, младшему – два года. Мы в них души не чаяли, и баловали, как могли. И я твердо решил, и дочь с мужем, и его родители: ребятишки будут учиться, и не только десять классов, но и в университете, и вырастут хорошими, знающими людьми. И тут пришли немцы.

Старик встает, и бросает в печь сухую кукурузу.

   - Ешьте же и пейте! Не обижайте меня отказом! Так вот. Немцы пришли, и я пошел к главному среди них, и сказал: послушайте, скажите-ка мне честно, правда ли это, что вы, наши союзники, убиваете всех евреев? И он, а это оказался хороший немец, он сказал, да, старик, это правда, и да поможет Бог всем им, и вам, и, что самое важное, нам. И если есть у тебя знакомые евреи, сказал он, ты предупреди их, чтобы они уходили, куда глаза глядят. Потому что снисхождения не будет. Оказалось, у этого офицера брат сидел в концентрационном лагере, - офицера не разжаловали только потому, что его брат был уголовным заключенным, не политическим. И, навещая его в лагере, офицер узнал все, что делают в Германии с евреями, коммунистами, не сдавшимися священниками, и многими другими людьми. Тогда я сказал ему: спасибо. И ушел домой, где рассказал все семье, и мы срочно отправили семью мужа дочери, и его самого, на Восток, в Харьков, к русским. А через день я должен был вместе с детьми ехать туда же, передать дочь и детей ее мужу, и вернуться, потому что мне ничего не грозило. Ешьте и пейте! Пейте, черт бы вас побрал! Ешьте, дьявол меня раздери! Немец не подвел, это был действительно порядочный человек, и я молюсь, чтобы он не погиб в этой страшной и большой России! Его солдаты здесь никого не тронули, и его отряд двинулся дальше в Бесарабию. Но утром я проснулся из-за вони бензина, во дворе стояла машина, грузовик. И вокруг дома бегали наши, румынские солдаты. И командовал ими совсем еще мальчишка, лейтенант. Выводи щенков из дома, проклятый укрыватель евреев, крикнул мне он. Я сказал: да, сейчас. Пошел на кухню, снял ружье, и зарядил его. Не тут-то было: на спину мне бросились солдаты, и повалили на землю. Ешьте и пейте! Страсти господни! Я чувствовал себя Христом! Мои ладони были прибиты к полу их сапогами, мое тело было прибито к полу, словно к кресту! И, словно Христос, я кричал и вопил благим матом и не мог смириться с тем, что должно было произойти при мне, на моих глазах! Я говорил им, - вы мне во сыновья годитесь, отпустите меня, и попробуйте справиться со стариком в честной драке. А драться я умею: не один браконьер это знал! Они же, браконьеры, и навели солдат на мой дом, потому что мало кто любил меня здесь. И это в благодарность за то, что я спасал их поля от затопления десятки лет! Ешьте и пейте! Не сидите голодными! Не мучайтесь от жажды! И я понял, что крест порой принимает самые неожиданные формы: иногда он может оказаться земляным полом твоего дома, полом в солдатских окурках и сапогах. И мальчиков, одного за другим, подводили к машине, и солдаты, по приказу офицера….Ешьте и пейте!…взяли сначала младшенького за ноги, и, размахнувшись, разбили ему голову о капот, но убивали они неумело, это ведь сложно, убить, и он кричал от боли, и тогда один солдат, не выдержав, подскочил, и выстрелил ему в рот. Лучше бы он этого не делал, потому что его рука дрогнула, ствол выскочил изо рта, и пуля разбила глаз, но не вошла в голову, ешьте же и пейте!

Старик вскакивает и дрожащими руками наливает вино в кувшин. Памятник Каролю видит, что щеки его возлюбленной разрумянились и удивляется этому. Камень не может краснеть. Старик снова садится.

   - И я просил их: дайте мне, отпустите меня, дайте мне самому убить их, потому вы мучаете их. Дайте я убью их сам, без мучений, а потом убью и себя, но они только смеялись, и говорили: ты с ума сошел старик, это всего лишь щенки, испортившие нашу породу, нашу румынскую породу, а ты не спеши умирать, ты нам еще нужен, ведь никто не знает, как обернется дело на фронтах, и вдруг королю потребуются еще солдаты, даже такие нервные как ты? И они убили, наконец, младшего, и потом закололи среднего, а старший, самый взрослый, он все понимал, и попросил не убивать его, тихонечно так… Очень тихо он попросил. Но я ничего не слышал, кроме этих слов. Они и сейчас звенят у меня в ушах. Ему было семь лет. Красивый, как ангел. Я любил целовать его кудряшки. Тихо-тихо он попросил. Шепотом. НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ! А-х-ха-а-а-хэх-аааа…

Старик заходится в рыданиях. Памятник Каролю гладит его по спине. Наконец, лесник приходит в себя, и хрипло просит:

   - Ешьте же. И пейте…

Старик уходит в угол, и переворачивает фотографию старшего внука лицевой стороной к стене. Памятник Каролю Второму успевает увидеть полненького мальчика в коротких шортах и белых колготках, в матросской бескозырке, очень веселого и обаятельного. Мальчик на снимке смеется.

   - Почему же вы ничего не едите? – в который раз спрашивает старик.

   - Мы не можем этого делать, - мягко отвечает «Мадонна на небесах», - мы сделаны из камня. Внутри у нас камень, мы сами – камни, и ни еды ни питья нам не требуется.

   - Стало быть, - нарушает установившееся в комнате после слов Мадонны молчание лесник, - вы будете жить вечно.

   - Нет. Ведь и камень стирается. Но живем мы гораздо дольше людей.

   - Я видел когда-то каменного идола, которого раскопали неподалеку от нашей деревушки ученые. Они говорили мне, - я помогал тогда копать, - что лет этому идолу не меньше двух тысяч.

   - Мы так долго не продержимся, наш камень не такой прочный.

   - Я бы удивился тому, что разговариваю с каменными людьми, - снова садится старик, - если бы несколько дней назад не видел людей из железа, убивших моих внуков.

Памятник Каролю Второму и Мадонна прощаются с лесником и утром уходят из его дома. На прощание старик дает влюбленным указания, по какому пути идти, и советует памятнику Кароля пользоваться своим сходством с королем Румынии. От намерения остаться в пойме Прута он их предостерег:

   - Слишком много солдат будет здесь завтра.

И каменный Кароль уводит Мадонну вглубь Молдавии. В пути он срывает для нее цветы, и осыпает ими облако, на котором плывет его возлюбленная, ловит для нее шмелей и пролетающие мимо пушинки, - это к счастью, говорит он ей, - и часто берет ее на руки. Чем дальше они уходят от жилищ людей, тем счастливее становятся памятники. Они уже начинают бояться этих жестоких двуногих, один из которых поистине стал их отцом. Но Сержиу Афанасиу они не вспоминают. Через пятнадцать километров от Унген памятник Каролю Второму и «Мадонна на небесах» видят необычайной конструкции мост. Подойдя ближе, они видят табличку, на которой написано: «Мост архитектора Эйфеля».

Мост архитектора Эйфеля

Архитектор Гюстав Эйфель, один из известнейших строителей мостов в мире, находился в Румынии всего несколько лет, но за это время сумел снискать благосклонность своего военного руководства. Эйфель служил в румынских войсках инженером-сапером. До строительства Эйфелевой башни в Париже было далеко. Сейчас мало кто знает, что Эйфель сначала прославился как строитель мостов. И свой первый мост он построил на границе Молдавии и Румынии.

Сейчас у его моста – ограничительные столбы. Патрули с собаками изредка проходят мимо затопленной низины, мимо железных свай строения, поглядывая в сторону зевак. Долгое время Молдавия и Румыния никак не могли поделить этот клочок заболоченной суши с мостом над ним, считая, что творение Эйфеля принадлежит им, а не соседям. Дело едва не дошло до пограничной войны. В 1991 году, после провозглашения независимости Молдавии, румынский спецназ захватили мост, оставленный советскими пограничниками. Это вызвало недовольство молодой республики Молдавия. Известно, что в 1995 году указом президента Мирчи Снегура Главный штаб молдавской Национальной армии проводил разработку операции «Возмездие». В рамках операции предполагался быстрый захват моста архитектора Эйфеля двумя группами десантников при поддержке четырех бронетанковых групп. «Возмездие» не состоялось, так как в том же году президент в Молдавии был переизбран, и новый глава государства счел конфликт с соседней Румынией из-за моста чересчур жесткой мерой. После многочисленных обращений Молдавии в ООН и Совет Безопасности Европейского Союза, территория была отдана под юрисдикцию миротворческих сил. Сейчас мост Эйфеля охраняют военные Великобритании, России, США, Дании и Канады.   

Мост Эйфеля представляет собой железную конструкцию, в которой любой наблюдатель без труда увидит прообраз знаменитой Эйфелевой башни, положенной на бок. Сваи этого сооружения были погружены на глубину двадцати пяти метров от зеркала воды (ныне ушедшей из-за обмеления Прута)  посредством гидравлического пресса. Позднее, когда перед архитектором встала задача перекрыть излишне глубокие ущелья, он возвел стройные пилоны в виде сужающихся кверху стальных пирамид, несущих настил моста. Известно, что благодаря этой работе  Эйфеля многое узнал о ветровой нагрузке. И тогда же первым из начал интересоваться метеорологическими условиями эксплуатации сооружения. На деньги, заработанные в Румынии, архитектор открыл аэродинамическую лабораторию. Он никогда не забывал своего моста на Пруте.

   - Это мой маленький Тулон, - вспоминал о работе на Пруте Эйфель.

Так он сравнивал себя с Наполеоном, начавшим свой путь с разгрома мятежников под Тулоном. Единственная фотография Эйфеля, сделанная в Румынии, хранится сейчас в музее Дворца культуры города Унгены. Желающим посмотреть рекомендуем позвонить по телефону 0-29457687.

Никому, кстати, неизвестно, кто именно из местных жителей помогал Эйфелю в проектировке и строительстве моста, хотя сам архитектор не раз упоминал о «верном моем помощнике, так много сделавшем для удачного завершения первого моего серьезного опыта». По описаниям Гюстава, это был кто-то из местной интеллигенции, человек образованный и благовоспитанный, к строительству отношения не имевший, но обладавший, однако, богатым опытом обращения с поставщиками строительных материалов, приказчиками и рабочими.

Сейчас бы мы сказали про этого человека – талантливый менеджер и гениальный самоучка.

Тогда Эйфель называл его «вдохновитель нашего строительства». Ученые не раз пытались определить  личность этого человека, справедливо полагая, что имя его имеет для истории (истории архитектуры, по крайней мере) большое значение. Они перерыли всех архивы Унгены, нашли имена и фамилии всех людей благородного звания. Но гипотезы остались гипотезами.

Мы считаем, что поиски архивных буквоедов потому остались безрезультатными, что они шли по ложному пути с самого его начала. В самом деле, почему это они решили, что Эйфель не упоминал имени помощника из-за его незначительности? Только ли потому француз скрывал имя помощника, что тот не имел к архитектуре никакого отношения, и был просто местным жителем? Многие так и думали, и потому поиски их завершились плачевно. Мы же полагаем, что, напротив, помощник Эйфеля был чрезвычайно известен, поистине, известен на весь мир! И Эйфель потому не упоминал его имени, что не желал оскорблять памяти великого человека участием его в событиях, на взгляд Эйфеля, незначительных для столь великого ума. А уж предположив это, мы могли лишь пойти по единственно верному пути – предположить, что Эйфелю помогал, из любви к строительству, из желания мастера помочь новичку, другой великий архитектор. Или скульптор, способный к подвигу в архитектуре.

В Молдавии времен приезда Эйфеля туда был лишь один такой человек. Наш великий земляк, скульптор, архитектор, автор знаменитой на весь мир Конгазской церкви, творец бюста Пушкина и ряда других замечательных шедевров.

Это был Николай Гречаный.

Тщательно изучив и выверив передвижения Гречаного по Молдавии во время его странствий и поисков себя, мы убедились, что он действительно останавливался (пусть и инкогнито) в Унгенах, и задержался там на два с половиной года. Ровно столько же строился мост Эйфеля.

Итак, два великих, два гения, протянули друг другу руки над Прутом, и символом рукопожатия и сотрудничества этих величайших столпов архитектуры стал мост Эйфеля, который справедливо было бы отныне называть мостом Эйфеля – Гречаного.

А напоследок – несколько слов о следе архитектора Эйфеля в молдавском градостроении.

Именно Эйфелем в 1881 году создан каркас, ставший основой гигантской статуи Румынии-Матери, которую Молдавия, желавшая стать падчерицей, подарила Соединенным Штатам. Позже статуя была реконструирована в Статую Свободы. Это он спроектировал и руководил работами по устройству шлюзов водохранилища Гидигич (под Кишиневом), поставляя машины и механизмы, на своем же заводе и созданные.

Устроители Кишиневских выставок и ярмарок также пользовались услугами Эйфеля. В 1867 году он опытным путем проверил расчеты главных зданий, а еще через одиннадцать лет сам спроектировал главный фасад выставки, с потрясающими стеклянными стенами огромного вестибюля. Сейчас в этом здании располагается администрация президента республики Молдова. В Молдавии архитектора Эйфеля по праву, - наряду с итальянцем Бернардацци, - считают своим земляком.

Эйфель, Бернардацци, и Николай Гречаный – святая троица молдавской архитектуры.

Памятник королю Каролю Второму и «Мадонна на небесах» садятся на край моста, и переглядываются, болтая ногами.

   - Куда мы пойдем? – спрашивает он ее.

   - Не знаю, мне не хочется уходить отсюда, - отвечает Мадонна, и говорит, - давай останемся в городе. Лесник советовал нам уходить, но он человек, а люди боятся потому, что они смертные. Нам с тобой ничего не грозит.

   - Я боюсь, - признается каменный Кароль любимой, - что Сержиу Афанасиу, наш скульптор, будет искать нас, найдет и вернет куда-нибудь в Бухарест, стоять на виду у зевак. И, самое страшное, нас с тобой разлучат.

   - Он не будет искать нас, - успокаивает многоопытная уже женщина своего мужчину, - его сердце пожирает любовь, обо всем он забыл теперь, кроме этого.

Внезапно Мадонна испуганно вскрикивает. Каменный король вскакивает, чтобы оглядеться, но вокруг никого нет.

   - Ничего, - слабо улыбается Мадонна, но ей страшно, - ничего. Просто… вот…

Памятник Каролю глядит на облако своей Мадонны, и видит на нем кровь. Несколько капель крови розовеют в пене каменных небес.

   - Боже мой, боже мой, что же…

   - Мне больно. Но совсем чуть-чуть, - шепчет Мадонна.

Но постепенно они понимают, что произошло, и спокойствие снисходит на памятники. Ведь только что, на мосту двух великих архитекторов Эйфеля и Гречаного, работа великого скульптора Сержиу Афанасиу, мраморная «Мадонна на небесах», ожила и стала настоящей женщиной из плоти и крови. У нее начались месячные.

На этом заканчивается история о памятниках, ставших живыми людьми, благодаря страданиям и любви. Они вернулись в город Унгены, и поселились в двухэтажном доме №32 по улице Гвардейской. Уцелев во время войны, родили троих детей, и умерли: он в 1978-м году, она – в 1979-м.    

Позже один из внуков этой четы, поражавший всех необычайным сходством с королем Румынии в изгнании, Михаем (сыном Кароля Второго), претендовал на то, что является незаконным отпрыском румынской королевской семьи. В иске к правительству Румынии европейский суд по правам человека ему отказал.

История памятника Штефану Великому

Давно, когда в Кишиневе не было Верхней Ботаники и новой Рышкановки, люди собрались на центральной площади города. Они стекались туда, как ручьи дождя в лужи, и постепенно наполнило площадь. Памятника Штефану чел Маре там не было, – его увезли с собой румынские офицеры, чтобы на родине не спеша вынуть из венца господаря бриллианты и подарить их шлюхам и певичкам из кабаков. И вот пока люди заполняют плотью своей площадь, мы расскажем вам о памятнике.

Памятник стоял с левого края площади с незапамятных времен. По словам Одина, статуя возникла со времен сотворения мира. Стояла она сначала в первобытных болотах, затем – чащах, и динозавры обходили ее стороной. Тиранозавры жрали диплодоков, ихтиозавры вырывались из воды и начинали ползать, и первые теплокровные прятались в норах. А Штефан все смотрел, и хмурился. Не по душе ему беспорядок и трусость. Так он простоял до пятнадцатого века, а по том ожил и тридцать лет воевал. А когда устал, снова забрался на постамент.

Был памятник серебряным, с венцом, осыпанным драгоценными камнями, а булава у Штефана была отлита из чистого золота.

Когда очередной князь с дружинниками покинул Молдавию, земля стала беззащитной, и во время Второй мировой пришли румыны. Отступая, они и забрали с собой подлинную статую господаря.

Придумал ее забрать румынский офицер Мареско Антонелли, уроженец Ясс. Сын богатых помещиков, он разорился, вылезая из борделей только для того, чтобы попасть в кабак. Когда над наследным имуществом Мареско возникла угроза конфискации за долги, Антонелли счел наилучшим выходом пойти в армию. И не прогадал - у кого же поднимется рука на имущество и земли молодого защитника отечества. Антонелли, отлечивая триппер, часто смеялся над кредиторами, родителями и патриотами. На передний край в атаках он не лез, а трофеи скупал у разведчиков.

Так вот, после оккупации, гуляя по площади, Антонелли, человек непутевый и многого не знающий, впервые увидал памятник господарю и положил на него глаз. Когда всыплют нам по первое число, и маршал Антонеску наложит в штаны, и мы вместе с ним, - подумал Мареско, - надо бы не забыть здесь памятник. Больно дорогой и красивый. Так оно и вышло.

Единодушно, одобряя и без возражений наложив в штаны в едином порыве с маршалом и братьями по оружию, Мареско, не теряя духа (за исключением дурного) собрал роту солдат и велел им демонтировать статую. Штефан ничего не сказал.

В Яссах Мареско Антонелли, прокутив родительское состояние и долги по нему, начал продавать Штефана по частям.

Один рубин с венца господаря достался акробатке Коко из передвижного цирка. Она еще зубами гвозди выдирала и могла проехаться по канату на ляжках. Ох-х, чертовка, ну что за зад у нее – крепкий, литой, прямо таки монолитный, думал Мареско, уже готовый отдать рубин вспотевшей от страсти Коко.

   - Будь наша армия такой плотной, мощной и цельной, такой могучей, как задница Коко, мы бы дошли до Ганга, как Александр Македонский, и плакали!!! – орал Антонелли в окно гостиницы, где бушевала цирковая плоть.

   - А знаешь, почему? Знаешь, почему? – орал он по прежнему в окно, но обращаясь уже к Коко.

   -  Не знаю, - хихикала дамочка.

   -  Мы бы дошли до Ганга и плакали потому, что нам нечего больше было бы покорять! Вот что сделал бы наша армия, будь она такой, как твоя задница! Выпьем!

Коко, - а звали ее Зинаида Веверица, - закончившая семь классов гимназии, и подававшая большие надежды, благоразумно умолчала о том, что за Гангом есть еще земли. За что и получила рубин.

Бриллианты Мареско отдал оптом в публичный дом, потому что его туда в кредит уже не пускали. Сошлись на том, что за камни сам Мареско и двенадцать его колен будут пользоваться женщинами заведения бесплатно.

   - А где же еще десять колен?! – смеялся герой войны, похлопывая себе по ногам.

Договор оформили и благополучно пропили.

Левую серебряную руку Штефана, которую господарь прижимал к поясу, Мареско отпилил и передал в Нямцкий монастырь за благополучное умоление Господа о снисхождении к душам усопших родителей. Те, - люди старинного уклада и образованные, - только руками в раю разводили, глядя на проделки сына.

На этом Мареско не успокоился. Чтобы растянуть нежданно-негаданно свалившееся на голову богатство, он решил использовать памятник, или то, что от него осталось, рационально. Не продавать части тела целиком. Потому в пятьдесят третьем году Антонелли напильником сточил усы господаря. А чтоб похоже было на забаву, сперва обмылил памятнику лицо.

   - Ох, Мареско, и когда же ты остановишься?! - не выдержал господарь.

   - Потерпите чуть-чуть, ваше величество, - смеялся брадобрей, герой войны и пациент венерологических клиник, и все это - в одном мундире. - Какая вам разница, мой господарь, где быть – на постаменте, в кошельке шлюхи, в раке монастыря, или на пальце грека – ростовщика?

Правый ус господаря Мареско проиграл на скачках, а левый, во искупление, обменял на три пуда восковых свечей и велел слугам раздать нищим. Свечи эти разошлись по всем монастырям Молдавии и Румынии, и тихо оплывая воском в золоте храмов, господарь думал, что не так уж и плох этот беспутный, но добрый малый Антонелли. Набожные старушки тихо шептались и вздыхали, и господарь решил, что лучше б ему церковным подсвечником уродиться.

Мареско Антонелли продавал бы статую Штефана всю жизнь, потому что люди прослышали, что она у него есть, и хотели купить частицу, пусть даже и не из драгоценного металла. Мареско все правильно понял и продавал уже куски чугунной ограды родового имения, разные железки, которые собирали для него окрестные бедняки. Но пришли коммунисты, и торговлю святыми мощами памятника прекратили. Мареско расстреляли, и он даже прослезился перед тем, как бездонный колодец ствола рассказал ему о смысле жизни. Палач ошибался, думая, что Антонелли от страха плакал. Нет, – Мареско радовался тому, что встретит мать и та искупает его иссеченное тоской сердце в утренних росах.

Вот потому то, что настоящий памятник Штефану Великому Мареско распродал по кускам, люди собрались на площади, под фальшивым памятником. Его срочно отлили из бронзы и драгоценные камни в венец господаря вставлять не стали, на случай новой оккупации.

Людей на площади собралось так много, что они этого испугались и стали кричать. Потом разозлились, стали говорить речи, размахивать флагами, оставленными им героем Одином. Сотню самых крикливых людей выбрали в Великое Национальное Собрание. Такова история возникновения независимой Молдавии.

Мареско Антонелли на небесах

   - Проходи, Мареско! – загремев ключами, открыл врата великому грешнику святой Петр. – Мы, честно говоря, давненько тебя ждем.

   - Заждались?! – радостно смеется Мареско, и греет руки о теплое железо врат. – Я знал, что меня здесь любят.

   - Ступай, Мареско, вот по этой светлой дороге, усыпанной цветами, - напутствует его святой Петр, - и гляди, не сверни на какую тропинку. Тогда сразу пропадешь.

   - Как же я пропаду? – удивляется Антонелли. – Это же рай.

   - Нет, это только небеса, а где рай, ты еще сам увидишь, - отвечает апостол, и становится у ворот.

   - Ты все время в глазок смотришь? – спрашивает Мареско. – Неужели тебе не надоело? А впрочем, когда я был в одном борделе в Риме, так там хозяйка просверлила отверстие в стене. Специальное. Для тех, кто не хочет ничего делать, но желает все видеть. Вот уж не думал, что ты, святой Петр, знаком с этой женщиной! Или она уже успела умереть и рассказала тебе о своей маленькой хитрости? 

   - Мареско, - устало отвечает Петр надоедливому грешнику, - ты слишком суетен, и  в тебе слишком много плоти. Боюсь, тебе придется забыть об этом здесь. И забыть навсегда. Ступай же! И помни: никуда не сворачивай. Тебя ждут к вечеру. Не вздумай опоздать!

   - Хорошо, я сделаю все, как ты сказал.

Понурившись, Мареско Антонелли бредет по дороге в небесах, сжимая в руке кусок венца памятника Штефану Великому. Его расстраивает то, что здесь с женщинами оказалось не все так просто. Под его босыми ногами, - палач разул Антонелли перед тем, как выстрелить ему в лицо, - то и дело оказываются раздавленные лепестки роз. Мареско розам не удивляется: ему почему-то всегда верилось, что он попадет если не в рай, то в такой ад, где будет совсем неплохо. И потому предостережение апостола его не очень пугает. Но убивать Антонелли не может. Никого. Даже лепестки цветов. Поэтому лейтенант румынской армии снимает с себя рубашки, и смахивает ей лепестки перед тем, как сделать шаг.  Это существенно замедляет его скорость, и Мареско понимает, что до тех, кто его ждет (может быть, сам Бог, самонадеянно думает он) к вечеру он не доберется.

   - Что ж, - задумчиво говорит он, - вот еще одно обещание, которое я не исполнил.

Мареско сокрушается: сердце у него доброе, и он не хотел бы никого обижать. Так уж получается. Но смахивать розы с дороги он не перестает, и продолжает двигаться медленно, словно черепаха, которую ему еще в детстве подарили родители. Спина у него начинает болеть, но Мареско напевает веселую песенку румынских солдат про маршала Антонеску и короля Михая. Разогнувшись передохнуть, Антонелли видит, что сбоку от дороги стоит большой дом из розового камня, к которому ведет узкая тропинка, поросшая осокой. На полпути к дому на тропинке растет дерево, и на ветвях его болтается висельник. Забыв о предостережении, Антонеску горестно вздыхает, и сворачивает на тропинку, чтобы снять тело несчастного и предать его небесной земле.

   - Что же это за рай такой, где на деревьях у дороги болтаются повешенные?! – спрашивает он себя, подходя к дереву.

Мареско залезает на дерево, и складным ножом, который он украл в Молдавии, будучи на постое в крестьянской семье, перерезает веревку. Повешенный с глухим стуком падает на землю. Мареско с детства боится мертвецов, но доброта его сейчас сильнее страха. Он спускается с дерева, ободрав руки, и взваливает мертвеца себе на плечи.

   - Похороню-ка я его у дороги, - решает Антонелли, - и посыплю его могилу розами. Может, тогда его душа успокоится и не будет мстить злым людям, которые повесили тело.

Внезапно Мареско чувствует, как его шею сжимают ледяные руки, и в затылок дышит сама смерть. Это оживший мертвец крепко обхватывает его ногами, и цепляется за горло.

   - Зачем ты хочешь задушить меня? – хрипит лейтенант. – Я ведь не сделал тебе ничего дурного, только хотел похоронить тебя по-людски.

   - Мне не нужны похороны, глупый человечишка! – злобно шипит мертвец, чуть ослабивший хватку, – Мне нужен ты, или душа твоя. 

   - Но у меня душа так себе, - сокрушенно признается Мареско, - она слишком грешная и мелочная. Человек я суетный, и сам святой Петр сказал мне, будто я слишком привязан к плоти.

   - А большего мне и не надо, - хохочет мертвец. – А теперь слушай. Я расскажу тебе историю, и задам вопрос. Ответишь на него верно, я, так и быть, отпущу тебя. И тогда ты отделаешься лишь тем, что я заберу у тебя цвет твоих волос.

   - Это как?

   - Не перебивай меня, презренная тварь, - рычит покойник, - слушай внимательно. Если же ты ответишь неверно, то твоя душа переходит ко мне, и уже я пойду дальше по этой дороге.

   - Ну, что ж, - дрожит Мареско, - вижу я, что выбора у меня нет. Рассказывай свою историю, и спрашивай.

История мертвеца

Некоторое время назад, в твоей стране, называется которая Румынией, жил скульптор. Такой же страшный развратник и непутевый человек, как ты, жил он одним днем, и не отдавал себе отчета в том, что всевышний наградил его поистине божественным даром. Ибо скульптор этот, а звали его Сержиу, мог высекать из камня шедевры. Впрочем, шедевры, это слабо сказано. В его каменных женщин влюблялись мужчины и сходили с ума от страсти и отчаяния. Им было отчего приходить в отчаяние: ведь их возлюбленные не оживали и не могли ответить взаимностью. В его каменных мужчин впивались взглядом женщины, и падали в обморок. Его каменные небеса парили легче настоящих, его каменные птицы пели так, словно сами ангелы застревали у них в глотке.

Но Афанасиу, - это фамилия глупого гениального скульптора. – никак не мог успокоиться. Ему казалось, что в жизни его чего-то не хватает. Чего именно, он объяснить не мог. Недалекий, как и все представители рода человеческого, он наивно полагал, будто Господь должен ему что-то еще. Он никак не мог успокоиться, этот скульптор. То он начинал писать картины, хоть и не мог отличить салатового цвета от зеленого или синего, то устраивал в своей мастерской лабораторию алхимика, и пытался получить золото из свинца, не корысти ради, а все из-за смутного желания сделать что-то, что до него не смог ни один человек земли. Жестокий, и распущенный, скульптор то начинал писать бездарные романы, то тратил все деньги на покупку воздушного шара, чтобы облететь на нем всю землю, и, если получится, добраться до самой Луны.

Как и все люди, не отдающие себе отчет в том, что бог награждает одним талантом, и ради него надо отказываться от всего другого, скульптор  мало работал с камнем. Да, он сделал за всю свою жизнь не меньше 200 статуй, но в  книге его судьбы была обозначена другая цифра – три тысячи! Получается, две с половиной тысячи скульптур, которые он должен был высечь, Афанасиу украл! Украл у себя, своей судьбы, и своего бога.

Грех его велик – это бесполезные метания.

В расцвете своей глупой и бездарной жизни этот гений повстречал девушку. Грязную нищенку, которая, одень он ее в парчу, и увесь ее жемчугами, стала бы королевой мира. И ему, такому решительному на словах, не хватило на сей раз смелости круто изменить свою жизнь, послать все к дьяволу, и жить с этой девушкой. Но и оставить ее в покое он не мог: как все эгоисты, Сержиу считал, что без него девушка и дня не проживет.

Добавь к этому еще один грех: напрасные сожаления.

Сержиу воображал себе, будто девушка так и останется на дне, и прелестный цветок этот утонет в грязи в ближайшее время. И тогда, чтобы предотвратить ее мучения, которые он сам себе выдумал, Афанасиу девушку убил. Он считал, что поступает правильно. Может, так оно и было, только с тех пор не было покоя скульптору. И вовсе не потому, что его мучили угрызения совести. Нет, человек он был плохой, как я уже говорил, и даже участвовал в еврейских погромах: насиловал и убивал. Ему не давала покоя мысль, что он потерял что-то самое важное в своей жизни. Он мучался тем, что не смог в нужный момент набраться решимости и взять эту женщину к себе в дом. Он проклинал свою минутную слабость, и понимал, что все это уже бесполезно: девушка мертва.

Мареско и Дьявол

Пригорюнившийся Мареско, от души пожалевший скульптора, вздрогнул, когда мертвец повысил голос:

   - А теперь будь внимательнее, человечишка, я задаю тебе свои вопросы. Вот они. Скажи мне, что ждет скульптора в жизни другой: рад или ад? И после того, как ответишь на этот вопрос, и если ответишь верно, подумай над следующим: виновен ли он в убийстве девушки.

Поразмыслив, Антонелли ответил:

   - Вот ответ на твой первый вопрос. Скульптор, о котором ты мне только что рассказал поучительную историю, не попадет в ад.

   - Почему? – спросил мертвец.

   - Это будет третий вопрос, - возразил Антонеску, - но я, так и быть, отвечу тебе на него. Скульптор не попадет в ад, потому что вся его жизнь была адом. И тогда в его смерти нет смысла: зачем скульптору умирать, чтобы оставаться в аду?

   - Дальше, - велел мертвец, и Антонелли понял, что, раз уж он еще жив, стало быть, на первый вопрос ответил правильно.

   - Насчет второго вопроса, - продолжил лейтенант, - я думаю так. Ответ будет достаточно пространным, потому слушай внимательно. Когда-то Понтий Пилат поступил с Христом так же, как этот скульптор - с девушкой-нищенкой. И, подобно скульптору, Пилат сожалел о своей нерешительности в нужную минуту всю жизнь. Не стоит винить его в этом. В том-то и дело, что такая минута бывает в нашей жизни единожды, и ты не можешь предугадать, когда она случится. Если бы мы знали это, то все, как один, в единственную нужную минуту своей жизни поступали бы верно и твердо. Но этого нет, как я уже сказал. Но, мертвец, я думаю, что скульптор не виноват в смерти девушки, хоть он и убил ее.

   - Почему? – вновь спросил мертвец.

   - Это уже четвертый вопрос, - возразил Антонелли, но, почуяв, как пальцы повешенного сжались на шее, продолжил, - но я, так и быть, отвечаю тебе на него. Подобно Пилату, который должен был проявить нерешительность в самый важный миг его жизни, скульптор Афанасиу тоже стал орудием божьим. Если бы Пилат не струсил, человечество не было бы спасено. Значит, и Сержиу Афанасиу должен был струсить, и убить девушку. А зачем, нам неведомо.  Да и по счету это был бы уже пятый вопрос.

   - Да, - задумчиво кивнул мертвец, слезая с шеи Мареско, - люди всегда таковы. Если уж оплошали, то на то была воля Божья. Можешь идти, человечишка.

   - Значит, - вдохнул Антонелли ночной воздух, - я ответил на все твои вопросы верно!

   - Как раз нет! – рассмеялся мертвец. – Ни одного правильного ответа ты не дал. Мне просто понравились твои рассуждения.

   - Кто ты?

   - Я – Дьявол, - спокойно ответил мертвец, взлетая под ветвь дерева, и накидывая на шею себе петлю, - и вершу суд правый, разумный и справедливый.

   - Зачем же тогда Бог? – удивился Антонелли.

   - Бог подвержен эмоциям, - сказал Дьявол, болтаясь в петле, - и его могут растрогать самые нелепые аргументы. Например, такие, как у тебя. Я не могу объяснить точнее, но именно поэтому Бог это Бог, а я – Дьявол.

   - Значит, сущность Дьявола не есть Зло? – уточнил настырный Антонелли.

   - Нет, - усмехнулся Дьявол, поворачиваясь на ветру, - сущность Дьявола есть Рассудительность. Сущность Бога есть Чувства. Но в том-то и дело, что для чувств рассудительность и есть зло.

   - Прости меня, - поклонился Антонелли, - за то, что всю жизнь я думал о тебе плохо, уважаемый Дьявол.

Тепло попрощавшись с Сатаной, Мареско оставил ему свою флягу с вином, и побрел по тропинке, поросшей осокой, к дому. В благодарность за вино, Дьявол дал лейтенанту волшебный ранец, который мог вместить в себя груза, сколько угодно. К дороге, усыпанной розовыми лепестками, Антонелли решил пока не возвращаться. Мареско решил поискать женщину, чтобы почувствовать себя в раю.

Мареско Антонелли и Черт

   - Бедный ты несчастный человек, - заголосила старуха в доме из розового камня, едва Антонелли только переступил порог, - уходи отсюда быстрее! Здесь нельзя оставаться людям!

   - А что случилось? – недоуменно спросил ее лейтенант, проходя в большой зал.        

   - Этот дом облюбовали себе черти! – горестно сказала старуха. – Когда-то мы жили здесь с мужем и красавицей дочкой, и беды не знали. Муж пускал путников с дороги на ночлег, и брал с них за это плату – красивую историю, которую они рассказывали моему супругу у камина. Мы с дочкой готовили путешественникам, бродягам, воинам и купцам ужин, и в доме всегда царили смех, веселье и благодарность. А потом как-то к нам зашел незнакомец в черной одежде, и так ему понравилось, что он вернулся сюда. Оказалось, что это Черт. С собой он привел целую ватагу чертей, и с тех пор дом потерял покой. По ночам черти здесь бесятся, и слух об этом разнесся по всему миру. Путники теперь обходят нас стороной. Уходи и ты, добрый человек, но не думай, что мы не рады тебя видеть. Просто здесь тебе нельзя оставаться. 

   - Ты говоришь «мы», - удивился Мареско, - но я вижу только тебя.

   - Мы – это я, и моя дочь, которая сейчас спит в печке, прикрыв вход в нее заслонкой. А мужа уже три года как нет, - он ушел просить о справедливости губернатора.

   - Знаешь, - решил Мареско, - я остаюсь.

   - Ох, - затряслась от страха женщина, - ты даже не представляешь себе, как рискуешь. Черти ведь замучат тебя до смерти, как и многих других странников. Шел бы ты дальше. В чистом поле ночевать безопаснее, чем здесь.

   - Почему же вы ночуете здесь?

   - Когда черти приходят сюда, и пьют вино, и играют в карты, - объяснила старуха, - мы подаем им яства, и прислуживаем за столом. За это они не трогают ни меня, ни мою красавицу дочь.

   - Успокойся, старуха, и дай мне поесть. А потом я подумаю, как победить чертей и выгнать из твоего дома.

   - Нет, - испугалась старуха. – тебе нельзя есть то, что мы приготовили чертям. Они увидят, что остались без ужина, и тогда тебе точно не сдобровать!

Не обращая внимания на причитания старухи, Антонелли прошел на кухню, и вдоволь наелся и напился. Он ел несколько часов подряд, и окреп. А вот для чертей еды совсем не осталось. Поужинав, лейтенант надел свой лучший мундир, нацепил все ордена, какие только купил у старьевщика перед бегством румынской армии из Молдавии, и разбудил дочку старухи.

   - Этот добрый человек обещает нам, что сумеет победить чертей, - сказала дочери мать, - и просит нас сегодня уйти ночевать в поле. Собирайся же быстрее.

   - Мне жаль тебя, юноша, - сказала длинноволосая девушка с прекрасным лицом, - тебя убьют.

   - Об этом мы поговорим позже, - сказал Мареско, пораженный красотой старухиной дочери, - а сейчас ступайте.

Когда женщины ушли, лейтенант закурил свою короткую трубочку, и стал ждать чертей. Они появились в полночь: целая ватага дьяволят, сумасшедших бесенят и озорных чертей. Влетев в печную трубу, они повыскакивали к столу, и стали орать, желая позвать хозяйку дома.

   - Подавай вина, старуха! – кричали они. – Да живее! И еды! И хлеба! И мяса! Мы нынче голодны.

   - Голодны как черти!

   - Ха-ха-ха! Черти голодны, как черти!

   - Мы нынче управились с четырьмя попами и двумя девицами из монастыря святой Бенедиктины, что в Португалии!

   - Ох, и нелегко было с ними справиться!

   - Тот поп, что из Греции, все визжал, да не хотел в пекло! А мы его все равно туда сунули!

   - Ха-ха, а зачем было деньги копить!

   - Мы же ему их и подсунули! Ха-ха! А потом он сам так к ним привык, что жить не мог без того, чтобы новый золотой под подушку не положить!

   - А ты, брат, хорош! Настоящим красавчиком стал, чтобы эта монашенка обо всем на свете забыла! И о боге, и о молитвах, и о мессе! Ха-ха!

   - Черт меня побери! Ха-ха-ха!

   - Смешно ведь! Черт меня побери, сказал черт, ха-ха!!!

   - Да где же эта старуха?! Эй, старуха! Старуха. Где ты?! Подавай нам быстрей еды и вина, мы нынче славно потрудились и хотим есть и пить вволю. Да покажись же перед нами быстрее, и гляди, не медли, не то мы съедим на ужин твою дочку!

Антонелли докурил трубочку, встал, и пошел в залу с огромным подносом в руках.

   - Кто это нынче у нас в прислуге? – удивились черти. – Неужто старуха женишка себе завела?! Ха-ха. Зато мундир у него прекрасный!

   - Уважаемые господа черти, - подобострастно сказал Антонелли, склонившись в низком поклоне, - нынче позвольте мне служить у вашего стола! Старуха занемогла, и попросила меня, презренного бродягу, подавать вам еду и питье! Не гневайтесь, сейчас будет вино и кушанья!

   - Так и быть, - смилостивился главный Черт, - служи нам!

Мареско поставил на стол поднос, и черти бросились к нему, опрокидывая свечи, тарелки и приборы. Сорвав крышку с подноса, они в изумлении замерли. На подносе лежал ранец.

   - Этот тот самый безразмерный ранец, в который нас народный герой Иван Турбинка обманом затащил, - зловеще сказал главный Черт, - но неужели ты думаешь, пройдоха, что мы второй раз на этот обман купимся?!

   - Ни в коем случае, - кланяясь, сказал Мареско, - просто ранец этот случайно попал мне в руки, и я решил отдать его вам в знак нижайшего своего перед вами преклонения.

   - Довольно, - сказал Черт, дохнув пламенем на волшебный ранец, и испепелив его, - еще одна дерзость, путник, и мы тебя растерзаем. Неси же нам все для пира!

Мареско виновато улыбнулся и сказал:

   - Многоуважаемые господа черти! Не гневайтесь, но сегодня старуха осталась без продуктов, из которых могла бы приготовить вам прекрасную еду, и без вина.

   - А в чем же дело? Неужели ей не дорога жизнь? – спросил Черт.

   - Нет, господин, она очень любит свою жизнь, но сегодня в дом ворвались какие-то люди и забрали у старухи всю еду и питье. Она пыталась противиться им и говорила, что все это – для господ чертей. Но люди лишь посмеялись!

   - Кто они?! – прорычал черт.

   - Не знаю, кто, - объяснил Мареско, - но я слышал лишь, что это солдаты, которые воюют с румынской армией.

   - Растерзать их! – заорали обозленные черти! 

   - Да, но как мы появимся на земле в нашем нынешнем обличии, чтобы не вызывать подозрений? – задумался главный черт. 

   - Я могу дать вам свой мундир офицера румынской армии, - предложил Мареско, - ведь эти люди воюют с ней, и, стало быть, вы спокойно сможете убить их, и вам за это ничего не будет.

   - А что, это идея! – загорелись черти.

И вот они уже все поскакали в мундир и брюки с лампасами, которые им дал Антонеску. Наконец, туда залез главный Черт, и перед Антонеску возникает смуглый мужчина, с курчавой шевелюрой, прикрывающей небольшие рожки, и в блестящих сапогах, скрывающих копыта.

   - Ну, как, похож я на офицера румынской армии? – довольно спрашивает главный черт.

   - Да, и на самого лучшего офицера! – льстит Мареско. - Я бы не отказался служить под началом такого офицера, и почел бы это за честь, но, увы, я ведь уже умер.

   - Ну, прохлаждайся здесь, покойничек, - смеется черт, - а я спущусь на землю, отомстить тем, кто съел нашу еду и выпил наше вино. Кстати, где сейчас эта ваша румынская армия? В каком году, и в каком месте?

   - Ваши обидчики сейчас в 1943 году, - говорит Мареско, - и находятся они у города, который называется Сталинград. Там же находится и румынская армия. Поезжайте скорей, иначе вам ни за что не найти злодеев, лишивших вас пира!

   - Хорошо, - взлетает черт, - я скоро вернусь. Растопи печь и достань где-нибудь продуктов!

   - Будет исполнено, господин! – кричит Мареско, и смеется.

Он возвращается в поле, и зовет хозяйку с дочерью в дом. Там они прибираются, и ложатся спать. Наутро все на небесах только и говорят о главном Черте и сотне его чертенят, которые  зачем-то помчались к городу Сталинграду, в самое пекло страшной битвы, где и погибли все в пламени.  Старуха в благодарность отдает Мареско весь оставшийся у нее табак, а Антонелли, добрая душа, соблазняет девушку с длинными волосами.

   - Я вернусь, - обещает он ей, и целует на прощание грудь любимой. – Но сейчас мне пора уходить.

И Антонелли выходит на дорогу, усыпанную розовыми лепестками.

«Мареско Антонелли и Гавриил»

-         Мареско, а ты все такой же неугомонный, - возникает перед лейтенантом статный мужчина необычайно высокого роста, в синем балахоне. – Разве ты не знаешь, что тебя уже заждался в конце дороги, усыпанной лепестками, сам Бог?

-         А ты кто таков будешь? – склоняет набок голову близорукий Мареско.

-         Се тебе неведомо, человек, и пусть неведение останется в сердце твоем, - подумав, отвечает исполин.

-         Ты говоришь, как приходской поп из села, что было у поместья моих родителей, - улыбается Мареско, - неужто ты стыдишься того, кто ты есть, и не можешь рассказать мне об этом?

-         Мареско, - мягко молвит исполин в синем балахоне, - я вижу тебя насквозь, и на этой ладони – все твоей сердце.

В подтверждение своих слов незнакомец протягивает Мареско ладонь. Несколько мгновений лейтенант видит там свои мысли.

-         Так кто ты есть? – упрямо спрашивает Мареско.

-         Так и быть, - утомляется спором незнакомец, - я отвечу тебе. Я – архангел Гавриил.

-         Ух, ты! – восхищен Мареско. – И тебя послал поторопить меня сам Бог?!

-         Какой ты наивный, - смеется Гавриил, - Бог никогда никого ни о чем не просит, и никому ничего не поручает. Просто мы тут, на небесах, решили, что пора бы тебе уже поторопиться, не то опоздаешь.

-         Опоздаю?! – поражен Мареско. – Разве Бог заболел, и вот-вот умрет? Разве можно опоздать к Богу?

-         Ты становишься дерзок, - хмурится архангел, - гляди, как бы я не связал тебя, и не бросил в мешок. А там уж, желай, не желай, быстро к Богу домчишься.

-         Зачем ему я, неужто у него дел поважнее нет? – спрашивает Мареско. – Ведь мое путешествие еще не кончилось. Признаться честно, мне тут понравилось, и, скажу тебе по секрету, на небесах вовсе не так скучно, как могло показаться на земле.

-         Спасибо за откровенность, - иронически кланяется архангел, - я ценю ее. Но все это слова. Поторопись, Мареско. Я сопровожу тебя к Богу. Отныне твое путешествие становится стремительным и коротким.

-         Вот как? – болтает Мареско, вышагивая рядом с Гавриилом по дороге. – Может быть, ты расскажешь мне по пути какую-нибудь занимательную историю, чтобы путь нам показался короче?

-         У меня нет желания разговаривать с тобой о чем-либо, - отвечает Гавриил, - даже не пытайся заболтать меня и скрыться, как ты хочешь, я погляжу, сделать. Угомонись, Мареско, угомонись. Это небеса. Земную суету оставь, она больше никогда не напомнит о себе твоему сердцу. 

-         Хорошо, - соглашается для виду Мареско, - тогда давай я расскажу тебе что-нибудь, а ты послушаешь.

-         Неужели ты знаешь что-то, чего я не знаю? - презрительно улыбается Гавриил.

-         Представь себе, да! – восклицает Мареско, зачерпнув с дороги лепестки, и осыпая ими в шутку себя. – Отчего бы тебе не послушать, старый, сердитый, ворчливый ангел?

-         Ох, Мареско, ты и болтун, - улыбается Гавриил, - но, так и быть, я слушаю.

Подумав, Мареско рассказывает Гавриилу историю, которая называется

«Молдавский крестьянин и захватчики»

Жил когда-то в Молдавии крестьянин Теодор, - веселый, пригожий парень. К работе он не был склонен, и по утрам надевал нарядную рубаху, и постолы мягкой кожи, и в рукава вдевал гирлянды из бус.

-         Снова на гулянку собрался, Теодор? – завидуя, кричали ему по соседи по утрам.

А парень улыбался, и наперегонки с Солнцем бежал от села к полю. В Молдавии тогда еще не делали вина, и великий поэт Гораций, приехав погостить к Теодор, никогда не говорил о том, что «вино этой местности уныло, кисло и однообразно». Еще он никогда не говорил о молдавском вине, что «по отвратительности с ним может спорить лишь пойло, подаваемое в портовых тавернах грузчикам из вольноотпущенных рабов». Эти слова принадлежат поэту Овидию, который в вине не разбирался. А Горацию эти слова приписали из зависти румыны, причем гораздо позже, уже когда Молдавия стала славиться своим вином. В общем, вина Молдавия, когда в ней начинал жить Теодор, еще не знала.

Соседи спозаранку, когда на Земле еще темно было, выходили из дворов и тянулись к полю цепочками, тяжко стеная: нелегок был труд земледельца тогда. Нелегок он и сейчас. А Теодору и дела до этого не было, - в нарядной рубахе, пробежавшись по полю, он шел к реке, и прогуливался по ее берегам, напевая веселые песни.

-         Сынок, - звала его старая мать, - иди домой обедать.

Теодор притворялся, что не слышит, и возвращался домой лишь к вечеру. До тех пор он успевал: подпрыгнуть до неба, кувыркнуться в море, плюнуть в ночь, строить рожицы страху, поцеловать зарю, погладить закат, обмануть время, станцевать с бурей. В соседнем селе, куда Теодор часто заглядывал, люди промышляли гончарным ремеслом, и потому были веселее и жизнерадостнее земляков парня, вынужденных с утра до ночи горбатиться на земле.

Кстати, позже от этих людей пошли волы. Случилось это так: в самую страду они работали в поле, не переставая, три дня и три ночи, и решили, что разговоры будут лишь мешать им. Тогда они стали мычать, опустились на четвереньки, и впряглись в плуги. А когда все закончилось, стать прежними они не смогли.

Потому в Молдавии с тех пор работают очень мало и очень осторожно. 

-         К нам пришел Теодор, - нараспев говорили гончары, и смеясь, обступали парня.

Тот веселил их, танцевал, показывал фокусы и разные чудеса, а один раз удивил друзей тем, что, проглотив змею, вытащил ее у себя из уха. Змея, шипя, уползла, а Теодор стал пользоваться славой кудесника. Девушки из селения гончаров очень любили его, и не одной из них Теодор прижал руки к груди поздней ночью.

Несмотря на то, что дни парень этот проводил в развлечениях, ночью он тщательно убирал двор дома, где жил со старенькой матерью, бывшей в молодости писаной красавицей, делал, что надо , по хозяйству,  и горя они не знали. Может быть, еще и потому, что, как поговаривали люди, мать Теодора в юности зналась с господарем Михаем Витязу, проезжавшим это селение, и, якобы, Теодор – внебрачный сын господаря.  

Долго ли, коротко ли, а мать Теодора умерла, и оставила сыну в наследство дом, скотину, и немного денег. Погоревав, парень женился на красавице из селения гончаров, и зажил счастливо. Но вот что заметили люди: шло время, сменялось поколение за поколением, а Теодор был все так же молод, весел и бесшабашен. И жена у него была такая же.

Наступило время, когда Молдавия перестала жить счастливо – на эту землю пришли первые захватчики и, сменяя друг друга, не ушли с нее до сих пор. Но первыми были турки.

-         Я отправлюсь в войско господаря и убью сто тысяч врагов! – сказал Теодор молодой жене.

И он отправился в войско, и убил сто тысяч турок, но тех было как звезд на ночном небе в ясную погоду, - не счесть. И господарь, выиграв сорок битв, все равно уступил туркам.

-         Это все бояре и их измены! – скрепя зубами, сказал господарь Теодору.

Они сидели в палате господаря, у камина, и пили вино (оно к тому времени в Молдавии уже появилось). Господарь сетовал Теодору на то, что бояре изменяли ему постоянно, и заключали за его спиной союзы с турками.

-         Сколько врагов ты не убей, Теодор, - сказал господарь храброму крестьянину, - а все равно проиграешь, если не убьешь главного врага – изменника.

-         Так давай отсечем им головы, и снова объявим войну, - угрюмо сказал Теодор.

Два года войны изменили его. Он не стал менее отважен, но черты лица его огрубели, а руки стали больше и тяжелее. Теодор прославился в битвах, и государь приблизил его к себе. Теперь Теодор – один из полководцев войск молдавского. На голове его – шапка с драгоценными каменьями, в руках булава, на боку – острый меч. А ведь когда-то парень бросался в битву лишь с палкой, к которой крепил лезвие косы.

-         Не имеет смысла, Теодор, - ласково глядит на него государь, - поверь мне, совсем не имеет.

-         Что делать, смириться?! – вспыхивает полководец.

-         Да, щенок! - вскипает господарь. – Что важнее, твоя никому не нужная доблесть, или род молдавский? Нас перебьют, если мы не смиримся, помни об этом. Нас перебьют непременно, потому что, как бы храбры мы не были, нас предадут изменники. Потому – снимай шапку, бросай булаву, и езжай в село. Сохрани себя для жизни.

Теодор, плача, исполняет волю господаря, и едет в село. По пути он узнает, что господарь постригся в монахи, отказавшись от трона, но это его не спасает – изменники-бояре отрубают ему голову, и шлют в подарок  турецкому паше. Тот велит сделать из черепа господаря чашу, и моет в ней пальцы во время пиров. Узнав об этом, Теодор вскипает, и вскакивает было на коня, но перед глазами у него встает тень господаря. 

- Сохранить себя ради жизни, - угрюмо говорит Теодор, и слезает с коня. 

Он возвращается в село, и живет там вечно. За несколько столетий Теодор принимает в доме разных захватчиков – румын, турок, снова румын, немцев, русских, даже французов, - и всех он поит своим вином.

-         Наш Теодор подхалим, наш Теодор продает родину! – негодуют молодые.

Идут годы, и молодые, состарившись, грустно глядят на двор Теодора. А тот все продолжает принимать любого захватчика, пришедшего к нему, вином и хлебом. Но мало кто знает, что каждый, отведавший вина Теодора, через полгода умирает в страшных мучениях – такова сила страшного проклятья, которое наговаривает крестьянин в бочку с вином. Но смерть наступает через такой большой промежуток времени после посещения дома Теодора, что никто и не подозревает крестьянина.

Слава о гостеприимстве Теодора, и молдавского народа бежит по всей планете. И невдомек никому, что это стала проклятьем самого Теодора, - желая умертвить захватчиков, и отвадить их от своего дома, ставший жестоким и беспощадным Теодор вынужден улыбаться им, и привечать их. Отчаявшийся что-либо понять, Теодор умирает в 1973 году, и его хоронят на кладбище «Дойна», в предместье Кишинева, в пятом ряду шестого квартала. У него четвертое место. На надгробии выбит портрет Теодора. После его смерти молдавское вино завоевывает славу во всем мире.

А умение отомстить, угождая и улыбаясь, с тех пор, - отличительная черта молдавского народа. 

-         Это хорошая история, - задумчиво говорит Гавриил, - и она многое объясняет мне в народе, который мы здесь, на небесах, не можем понять. Как ты думаешь… Эй!

Только сейчас Гавриил замечает, что Мареско провел его. Все время, пока архангел шел по дороге, остановившийся у дерева

Антонелли рассказывал ему историю, а поскольку на небесах  все и всегда слышно так хорошо, будто собеседник постоянно рядом с тобой, Гавриил ушел далеко от лейтенанта. Тот увидел это, и был таков.

Покачав головой, оставшийся с носом Гавриил идет дальше, о чем-то размышляя. 

«Мареско Антонелли и Союз Писателей»

Долго ли, коротко ли, а добрался Мареско по дороге, усыпанной розами, до прекрасного озера, поверхность которого была покрыта водяными лилиями. Над холмом, который прикрывал озеро от ветров с северной стороны, кружились остатки утреннего тумана. Антонелли продрог, и решил согреться. Оглядевшись, он увидел слева от воды рощу, полную сухих деревьев. Насобирав хворосту, Антонелли разложил костер, разжег его, и присел у огня.

   - Отогреюсь, и наловлю рыбы, - говорит он себе, подремывая. – Пожарю ее, съем, наберусь сил, снова посплю, а потом уж двинусь вперед.

Думая об этом, Антонелли, закутавшись в шинель румынского офицера, засыпает. Будит его боль в ногах и резкие голоса.

   - Подай его сюда. Так, нет.

   - А я говорю вам, этак.

   - Стоп.

   - Сюда.

   - Тяжелый…

   - Черт!

Очнувшись, Мареско понимает, что руки и ноги его спутаны, а сам он теперь лежит слишком близко у костра. Вокруг него столпились странного вида люди, в фетровых шляпах, из-под которых на плечи им спускаются длинные немытые волосы.

   - Кто вы такие, и что делаете со мной, добрые люди? - улыбается он им, дрожа.

   - Сначала ответь нам, кто ты таков?

   - Мареско Антонелли, сын добрых родителей, попавших в рай, и которых теперь вот ищу здесь. Вы, кстати, не видали их? Степенная супружеская чета, с которой прогуливается Бог.

   - Какой странный сумасшедший… - задумчиво говорит самый, видимо, главный из этих людей.

   - Ох, до чего ты смешной, - улыбается Мареско, чтобы разогнать кровь, - сумасшедшие они и есть странные.

   - Не тебе, козявка, учить меня разговаривать! – зло говорит вожак. – Я умею разговаривать красивее всех на свете, ведь я – председатель Союза Писателей. 

Мареско Антонелли узнает, что место, куда его занесло – село Елизаветовка, у Днестра. И здесь еще тридцать лет назад указом совета министров МССР построили дом отдыха писателей. 

   - Если вы пишете книги, добрые люди, - удивляется он, - то почему связали меня, как барана?

   - Видишь ли, Мареско, - задумчиво говорит самый главный молдавский писатель (фамилия его Чимпой) – мы можем снять с твоих рук и ног эти путы, но кто нам даст гарантию, что ты не набросишься на нас, едва освободишься?

   - Кто же может дать вам эту гарантию, кроме меня? – изумлен Антонелли. – Разве может кто-то поручиться за меня крепче, чем я сам?

   - Он говорит разумно, и не буйствует, - приближает к пленнику осунувшееся лицо пожилой мужчина.

На руке старика – кастет в виде чернильницы, и Мареско невольно отворачивает от него лицо. Наконец, писатели решаются развязать Антонелли, что и делают, настороженно поглядывая на своего пленника. Затем усаживают его у костра, и сами садятся вокруг.

   - Мы не разбойники, как ты мог подумать, - начинает свой рассказ писатель Виеру, придерживая на лысой голове шляпу, которою пытается унести ветер, -  а писатели земли молдавской. Когда-то, несколько сот лет назад, мы были прославлены здесь  как великие летописцы, и весть о наших хрониках и житиях святых разносилась по миру быстрее, чем Евангелие. Все мы были величественными старцами в черных одеяниях, и время свое проводили в труде за столом, пергаментом и пером в чернильнице. Увы, гордыня, что пожирает ангела и делает его Сатаной, погубила нас!

   - Увы, нам, увы!!! – горестно возопили старцы.

   - Нельзя ли, - с аппетитом дожевывая хлеб, промычал Антонелли, - закончить артиллерийскую подготовку, и приступить к штурму позиций?!

   - Речи твои мне неясны, Мареско, - не понял Чимпой.

   - Я имею в виду, - пояснил лейтенант, - не могли бы вы конкретно рассказать, в чем же, собственно, дело?

   - Хорошо, - вздохнул Чимпой, - ты юноша, а молодые нетерпеливы. Что ж, вкратце наша история такова: когда в страну пришли турки, мы, чернецы-хронисты, одержимые гордыней, решили использовать это для ослабления власти государя...

   - Постойте, это какого же? – оживился Мареско.

   - Государя Штефана Великого, повелителя земли молдавской, валашской и мунтянской.

   - Как же, знаком!

   - Ты не можешь быть знаком с ним, юноша, потому что государь преставился в 15 веке от рождества Христова.

   - Нет, - запутался Антонелли, - я не то, чтобы знаком с ним, я, скорее, знаком с его памятником.

   - А что, - жадно оживился Чимпой, - в Молдавии все так же оживают памятники?

   - Все по-прежнему, - заверил его Мареско, - Но продолжай свой рассказ.

   - Итак, турки в Молдавии, государь борется с ними, а мы, желая ослабить власть его и усилить влияние церкви, тайком помогаем захватчикам. Но мы не предатели, о нет! Не подумай о нас так!

   - Что плохого в том, чтобы быть предателем? – спрашивает Мареско. – Будь кем хочешь, главное – живым.

   - Но мы предателями не были! – упорствует Чимпой. – Мы лишь желали, как теперь говорят, разделения  полномочий, что лишь способствовало бы укреплению государства.

   - Не лучший момент вы для этого выбрали, - соглашается Мареско, и, припоминая тяжелый характер памятника государю, спрашивает. – Вас казнили?

   - В том-то и дело, что нет! – горестно восклицает расстроенный этим Чимпой.

   - Горе нам, горе!!! – завывают старцы.

   - Государь, прознав об измене, проклял нас, и проклятие его, как и всех мужчин его рода, обладавших силой чернокнижников, все еще сильно. Мы стали вечны! Он обрек нас на вечные муки, на вечную жажду и на вечное лизоблюдство. Так, всего лишь в прошлом веке мы писали стихи о Ленине, и прославляли его, сейчас же мы предали его, назвали тираном и деспотом и дьяволом, прокляли его память, как и предвещало заклятие, и, как в заклятии же было указано, дух мертвеца охотится за нами!

   - Как это? – не понимает Мареско, весельчак, далекий от тонких материй.

   - Все просто, - пригорюнился Чимпой, - каждую ночь сюда приходит пожелтевший мертвец Ленин, и терзает нас, и что сделать с этим, мы не знаем. Может быть, ты сможешь помочь нам в этой беде?

   - Провести мертвеца? Это можно, - развеселился Антонеско, - это всегда с удовольствием. Но мне потребуется помощь одного из вас. Кто здесь писал стихи о Ленине?

Старцы, все как один, покаянно выступили вперед. Мареско выбрал одного, и, отправив писателей в дом, стал поджидать мертвеца у костра.

   - Расскажи мне что-нибудь из того, что вы писали об этом вашем Ленине, - попросил он старца.

   - ...После того, как пройдешь ты долины и горы, моря и земли, придешь ты к воротам города... Это - Москва - столица нашей Родины. Здесь, в центре Москвы, ты увидишь мавзолей самого человечного человека на планете - Ленина... – забубнил писатель.

   - Это кто написал? – улыбнулся Мареско.

   - Писатель Дабиджа.

   - А кто он?

   - Он – это я, - потупился старец.

   - Ну, что ж, писатель Дабижа, - говорит Мареско, - ты остаешься со мной, а остальные пусть прячутся.

Писатели уходят, и  вот, наступает ночь: ангелы мажут землю чернилами, и лишь костер дает свет лейтенанту Мареско и писателю Дабижа.

   - Хочешь вина? – предлагает Мареско.

Немного времени они пьют, после чего Мареско укладывает Дабижу спать, а сам отползает в кусты, глядя на пламя. Языки его танцуют, а над лейтенантом повисают колдовские чары. Он украдкой крестится, и тут же сыпет себе соли на ботинок.  После этого он становится невидим для мертвеца, но сдерживает дыхание, чтобы не выдать свое присутствие вздохом. Наконец, из ночи является мертвец. Пожелтевший, осунувшийся, он гремит кандалами на ногах, и тянет свои руки к спящему писателю.

   - Жертва, жертва, - бормочет покойник.

   - О, - стонет проснувшийся Дабижа, - пожалей меня, монстр, мое проклятье.

   - Не могу, - рычит мертвец, - я всего лишь исполняю волю государя, который проклял вас.

Мареско выскакивает из кустов, и, ловко ухватив мертвеца за затылок, пригибает того к земле, после чего связывает.

   - Кто ты, невидимый враг? – хнычет покойник.

   - Всего лишь лейтенант, - говорит Мареско, и, указав на все еще дрожащего писателя, спрашивает, - как сделать, чтобы ты перестал мучить этих добрых людей? 

   - Никак, - подумав, отвечает мертвец, - ведь они предатели.

   - Но и Петра, который трижды отрекся, простили, - возражает Мареско.

   - Но Иуда повесился! – парирует мертвец.

   - Я уверен, что на небесах его простили! – в свою очередь, отвечает Мареско.

   - Это всего лишь твои предположения! -  гордо замечает мертвец.

   - До чего ты любишь спорить! – удивляется Мареско.

   - Это называется – полемизировать! – поправляет его мертвец.

   - Черт бы тебя побрал, - смеется Мареско, - я тебе слово, ты мне сто в ответ. Не этим ли ты славился при жизни?

   - Я материалист, и не верю в чертей! – вновь возражает мертвец.

   - Зря! Я лично знал парочку! И потом, как же ты не веришь в чертей, если сам ты – оживший мертвец?! – ликует Мареско.

   - Допустим, - задумывается мертвец, - мне все это снится.

   - Хм, удачный ход!

   - Мареско!!! – зовет писатель Дабижа, которого спор Антонелли с мертвецом приводит в отчаяние, - Мареско, ты теряешь время, а обещал помочь нам!

   - Этим я и занимаюсь, - отвечает ему Мареско, и обращается уже к мертвецу, - но если тебе это снится, значит, тебе может присниться что-то другое?

   - Исходя из теории вероятности, - да!

   - А почему тебе не приснится, что ты умер в этом сне?

   - Не знаю, но, думаю, может приснится.

   - Тогда попробуй, - советует Мареско, - зачем тебе мучаться таким плохим сном?!

   - Хорошо, - соглашается мертвец, - я лягу, посплю, и постараюсь думать, что умер в этом сне. Может, мне тогда приснится что-то другое. Было бы неплохо. А то знаешь, эти молдавские писатели на вкус вовсе не зефир в шоколаде!

Покойник ложится, и постепенно засыпает. Спустя сутки Мареско убеждается, что мертвец, которому приснилось, что он умер, действительно умер. Писатели долго благодарят его, а Мареско, пожелав им быть чуть принципиальнее, спрашивает:

   - Как мне дойти до Кишинева?

   - Ступай туда, - указали ему, - и чем больше красивых женщин ты встретишь, тем ближе будет столица.

К полудню Мареско был в Кишиневе.

«Последняя смерть Мареско Антонелли»

Мареско устраивается работать зазывалой в бродячий цирк, который то и дело останавливался в Кишиневе.

   - Заходи, добрый люд, поглядеть на Безумного Мотоциклиста!!! – кричит он у огромного шатра.

Компания в цирке подобралась что надо, и Мареско пришлась по нраву. Безумный Мотоциклист, - юноша, сбежавший из дому, - выделывал на своем мотоцикле лихие круги под куполом шатра. Глотатель Лезвий на глазах пораженной публики ел  полуметровые кинжалы, и посмеивался, Рыжий Весельчак заводил детей дурацкими прибаутками, Мастер Блошиного Театра за копейки заводил в свою палатку и подопечные его лихо отплясывали канкан на металлическом подносе. Посетители глядели в старенький микроскоп и лишь удивлялись. Мареско как- то подглядел, что Мастер Блошиного Театра тайком ставил под стол, где был поднос, свечу, и понял, отчего блохи так любят танцевать.

Женщины и здесь от Мареско не отставали: высокий, статный гвардеец, в импозантной форме зазывалы, по красоте не уступавшей одеянию папских гвардейцев, Антонелли стал признанным любимцем кишиневских дам. О его неутомимости ходили легенды.

   - Сколько раз за ночь ты возьмешь меня? – брала его за подбородок дама, отправив детей в палатку с блошиным театром.

   - Я вижу, - смеялся лейтенант, - слухи о непостоянстве женщин ложны. Женщины и за сто лет не изменились.

После чего склонялся, - ибо Антонелли был высокого роста, - и говорил:

   - Через каких-нибудь несколько часов ты перестанешь быть холеной женщиной с гладко собранными волосами. Ты будешь кричать так, будто тебе в задницу соли насыпали, а твой рогатый супруг еще не один день потратит на то, чтобы привести тебе в порядок прическу. 

Грубость и развязность Мареско вошли в легенду, но женщины от него не отставали. Наш же добрый лейтенант мечтал лишь о том, чтобы такая жизнь была вечной. После работы он посещал одну из женщин, и уходил за полночь. Он никогда не оставался под утро.

А к своему 103-му дню рождения Мареско решил купить море вина и горы еды, чтобы устроить праздник, который вся Молдавия вспоминать станет. Так он и сделал, благо денег зарабатывал в цирке немало, да и женщины на него не скупились.

   - Я не альфонс, - смеялся Мареско, - но купюры, как и все создания женского рода, сами ко мне тянутся.

День рождения Мареско справлял в Ботаническом саду Кишинева, у озера, по которому, вытянув шеи, бежали, чтобы взлететь, лебеди.  Место это Мареско полюбил, и специально для праздника заказал сто двадцать гратарных решеток, и большую пальму, которую поставил в центре палатки. А уж палатку, конечно, он одолжил у директора цирка.

   - Скольких же ты собрался пригласить, Мареско? – удивлялся директор. 

   - Не меньше, чем мне лет, - отвечал лейтенант, приглядывая за тем, как рабочие скатывали палатки.

   - Мареско, ты разоришься, - притворно ужасались женщины.

   - Нет, - улыбался Антонелли, - потому что мое богатство у надежных банкиров.

   - Что же это за богатство и банкиры? – в ожидании комплимента млели женщины.

И Мареско их ожидания оправдывал. Ущипнув одну за грудь, другую за бедра, третью по щеке погладив, он говорил:

   - Вот мое богатство, а банкиры - вы.

И женщины смеялись, и млели, а знакомые Антонелли говорили:

   - Несомненно, о том, что Мареско – величайший бабник на свете, свидетельствует одно. Даже мужья соблазненных им женщин не держат на него зла.

Но вот, шатер в Ботаническом саду установили, на решетках зашипело мясо, ветер взволновал темную массу травы парка, и грозовые тучи пошли на Кишинев. А Мареско смеялся, и утешал гостей тем, что от дождя они захмелеют позже, чем обычно. И, встав под куполом цирка, гордо обозревал всех  приглашенных им гостей. Их собралось пять тысяч. Были там и прекрасные женщины с волосами, будто политыми амброзией, были грязные бродяги, которых Антонелли приглашал прямо у церквей, где проходимцы просили милостыню, были министры и брадобреи, музыканты и кузнецы, были страждущие и обрящие, и сердце Мареско переполнялось любовью и счастьем за мир, в котором он живет.

   - За этот мир! – воскликнул Мареско, выпив вина, и бросился танцевать.

Праздник начался, и разговоры о том празднике не утихают в Кишиневе и по сей день. Вспоминают, как Мареско двадцать семь раз уединялся с хорошенькими гостьями в беседке у «Аллеи роз», вспоминают, как Пожиратель Лезвий проглотил две старинный алебарды, и рубил ладонями деревья, как Безумный Мотоциклист оседлал ветер, и сделал на нем два круга почета в честь своего друга, лейтенанта румынской армии Мареско Антонелли, как женщины любили мужчин так, будто завтра никогда не наступит; вспоминали, будто когда кончилось вино, - а случилось это к полуночи, - Заклинатель Змей ударил своей флейтой в землю, и оттуда забил фонтан вина, как благодушен и радостен был любимец города, именинник Антонелли, как поэты сочиняли на самом пиру гениальные стихи в честь веселья, как столичный градоначальник преподнес в подарок Мареско копию статуи Штефана Великого, и как она ожила, и долго пила вино с Мареско, вспоминали, как лебеди, разбежавшись, поднялись в небо, держа в лапах поверхность пруда, как завывал все усиливающийся ветер, как дрались приглашенные, а потом мирились, и пили с полицией, вызванной благонадежными жителями окрестных домов, как виноградные лозы пустились в пляс…как внезапно в парке, а потом и во всем мире наступила тьма; а когда вдруг на небе, очистившемся за мгновение, зажглась луна, Мареско пропал.

И пораженные люди видели на этой Луне профиль балагура, весельчака и пьяницы Мареско Антонелли. И директор цирка сказал:

   - Поистине, это был чудесный праздник.

И что из того, о чем шептались в городе, является правдой, а что ложью, мы не можем судить. Мы знаем лишь, что когда Мареско, разгоряченный танцами, вышел из палатки взглянуть на звезды, к нему подошел седой мужчина, и взял именинника за руку, сказав:

   - У меня для тебя подарок, Мареско.

На что тот ответил:

   - Я не принимаю подарков в дни рождения, старик, я дарю их сам. Иди и веселись, вот мой подарок тебе.

   - Но все же, - упорствовал седой мужчина, - прими мой дар.

И в то же мгновение Мареско поднялся ввысь по хорошо уже знакомому ему бездонному колодцу. А старик, принявший свой истинный облик архангела Гавриила, говорил ему:

   - Ох, Мареско, ну и наделал же ты шуму у нас на небесах! Вместо того, чтобы идти по дороге, указанной мной, свернул с пути, натворил разных чудес, а потом оказался на Земле! Вот уж мы переполошились! Где, спрашивает Бог, тот самый Мареско, о котором я столько слышал? Пропал, говорят ему. Ох, ну и рассердился же он на тебя. А когда узнал, что ты на Земле вновь принялся за старое, немедленно послал меня за тобой. И, будь спокоен, теперь я от тебя до самого Бога не отступлюсь.

   - Дал бы ты мне поспать напоследок, - зевает Мареско, - очень уж я устал.

   - Ты невозможен, Мареско, - улыбается Гавриил, и говорит лейтенанту, - а вот и Бог.

Мареско, очутившись на огромном облаке, приветливо здоровается с Богом. Тот выглядит как важный, но добрый старец с сияющим лицом.

   - Так вот ты какой, Мареско, - улыбается бог, и ведет лейтенанта под руку  по облаку, - добро пожаловать на небеса. На этот раз мы решили сократить тебе путь. Видно, такая твоя судьба: сбиваться с долгих дорог.

   - Что это там, за туманом? – спрашивает его Мареско.

   - Рай, - отвечает Бог. – Ведь три дня уже прошло с тех пор, как ты умер в последний раз. А на третий день, когда человека хоронят, я показываю ему рай.

   - Не надо, - просит Мареско, - ведь если там будет не так хорошо, как я представлял, я разочаруюсь. А если там будет все же хорошо, то именно так я себе все и представлял.

   - Хорошо, - внезапно соглашается Бог. – Идем обратно.

Несколько минут они идут по облаку, после чего Бог протягивает руку:

   - А вот за тем клочком тумана – Ад. Ведь с тех пор как ты умер в последний раз, прошло уже девять дней, и я должен показать тебе его.

   - Не стоит, - говорит Антонелли, - если там хуже, чем я думал, я буду разочарован, а если лучше, - то мне предпочтительнее не знать об этом, чтобы мучения в Аду стали для меня приятным сюрпризом.

   - Ладно, - вздыхает Бог, - уступлю. Но пока мы с тобой разговаривали, прошло уже сорок дней с той ночи, как ты умер. И мне пора решать, куда тебя отправить – в ад, или в рай.

   - А я пока посижу неподалеку, чтобы не мешать тебе думать, - решает Антонелли.

Архангел Гавриил подходит к Богу, и спрашивает:

   - Куда мне его отвести?

   - Куда бы я его не отправил, - думает Господь, - везде с Антонелли будет рай его воспоминаний. Стало быть, в раю ему прискучит, ад же – ничему не научит.

   - Так и есть, - смеется Гавриил, - у этого беспутного малого за левым плечом всегда вместо смерти счастье.

   - Кстати, все эти разговоры о вампирах, живущих вечно, появились из-за него, - смеется Господь.

   - Как же им не появиться, если его видят то там, то здесь, вот уже добрую сотню лет. И всегда молодым, навеселе, и с женщиной. Но сердце у него доброе. 

   - Стало быть, и жить ему столько, сколько захочется, - решает Господь, и зовет, - Мареско!

   - Да, Господи, - отзывается лейтенант.

   - Ступай на Землю. Как надоест, сам умрешь.

И архангел Гавриил сносит Антонелли на землю.

Так заканчивается история лейтенанта румынской армии, зазывалы в молдавском цирке, любимца женщин и любителя выпить, славного малого Мареско Антонелли. Где он сейчас, мы не знаем, но по городу ходили два слуха. Первый: будто Мареско уехал на острова в океане, где стал местным королем. Второй: якобы Антонелли дал обет обойти землю сто по двадцать раз, после чего спокойно испустить дух. Зная Мареско, мы можем сказать лишь, что одно другому вовсе не противоречит.

Заключение

…Осенью 2001 года, после тысячелетних странствий Фэт-Фрумос, снискавший себе славу героя, и ставший легендой, вернулся в Кишинев. Его верный друг Каталан к тому времени умер. И потому герой вернулся самолетом. Рейсом Франфуркт – Кишинев, авиакомпании «АйрМолдова Интернейшнл».

Он разыскал Иляну, и оба они, - молодые красавцы, - зажили с тех пор в Кишиневе, по улице 31 августа, в доме №44, третьем, если подойти со стороны Арки Победы. У них – двое детей…

…ремесленник Исай Кырму, рассказавший автору этой книги большую часть легенд, скончался в 2000-м году, и похоронен на сельском кладбище…

…большинство скульптур, о которых шла речь в данной книге, действительно существуют, и являются признанными шедеврами…

… Молдавия никогда не исчезнет…

… молдаване никогда не уезжают. Даже если молдаване эмигрируют, они эмигрируют с Молдавией. Молдавия – это не расстояние от Днестра до Прута. Молдавия это то, что творится в наших головах. Внутренняя Монголия, Шамбала – вот что такое Молдавия. А местность, это случайно. С таким же успехом молдаване устроили бы Молдавию в Антарктиде. И воеводу Марамуреша привел бы в наш благословенный край пингвин...

…автор знаменитой баллады «Миорица» был отдан под суд за разжигание межнациональной розни…

… Молдавия – фикция. То,  чего не существует. Чаша святого Грааля. В мире есть четыре миллиона Молдавий, потому что в мире есть четыре миллиона молдаван. У каждого – своя Молдавия. Эта книга – лишь одна из них…