Каменная роза, украшающая второй вход в центральный парк Кишинева, стоит на том самом месте, откуда в 1918 году беснующаяся толпа свергла скульптуру российскому императору Александру Второму.

Памятник императору был изваян скульптором по фамилии Гречаный в 1876 году на средства горожан. Деньги собирали два года. Кстати, Гречаному принадлежит авторство и другого скульптурного изображения, стоящего в парке столицы Молдавии и поныне – бюста Александра Пушкина. Бюст представляет собой точную копию верхней части московского памятника великому поэту. За работу над бюстом Пушкина скульптору заплатили 1324 рубля, что по тем временам было суммой немалой.

Бюст поставили в самом центре центрального парка, у фонтана. Пушкин в Кишиневе часто чихает: он постоянно простужен из-за брызг и водной пыли. У подножия памятника часто фотографируются молодежены, и Пушкин порой досадует на скульптора за то, что тот не изобразил его с Натальей Гончаровой. Увы, это было невозможно: появление в композиции второй фигуры стоило бы городу суммы вдвое больше той, что была потрачена на каменного Александра Сергеевича. 

После окончания работы над Пушкиным, - если слепое копирование уже созданного памятника  можно назвать работой, - скульптор Гречаный купил домик по улице Армянской, и думать забыл о родном Петербурге. Он стал часто захаживать в здание Благородного Собрания, где нынче расположен кинотеатр, и выпивал там в буфете, делясь с аборигенами творческими планами на будущее.

   - Вот увидите! – говорил громче, чем следовало бы, Гречаный, разгоряченный подогретым со специями вином. – Я создам нечто такое, от чего содрогнется мир, такое, что прославит Кишинев как город, владеющий жемчужиной мировой скульптуры. Аз есмь…

Местное дворянство лишь посмеивалось: они и памятник Пушкину-то установили исключительно для того, чтобы не отставать от веяний времени, и не прослыть деревенщиной. А уж о каких-то других памятниках здесь и слышать не желали. К тому же в Бесарабии Пушкина недолюбливали, – считалось, что поэт здесь был вовсе не в ссылке, а с дипломатическим поручением царя. И читать строки о «грязном городе Кишиневе», который поэт, по его признанию, ненавидел, здесь не очень-то любили.

А вот Гречаного, - беззлобного чудака, любителя выпить, поговорить, и приволокнусь за женщинами, - здесь любили. Определенно, он добился здесь большего успеха, чем Пушкин. И к болтовне Гречаного о новом памятнике относились чуть насмешливо, как к увлечениям ребенка.

   - А уж после того, как я получу дворянский титул, - мечтал Гречаный, - скульптуры мои станет заказывать сам император!

Это уже ни в какие рамки не входило: к Гречаному на цыпочках подлетал метрдотель ресторана, расположенного в здании Благородного Собрания, и тихонечко просил не упоминать высочайшее имя всуе.  Гречаный из-под опухших от вина век глядел на полы фрака слуги, согласно кивал, и разражался дичайшим смехом. После этого он уходил из Собрания, поддерживаемый под руки услужливыми лакеями, и не спеша брел по городу, заглядывая в низкие окна невысоких домишек.

Высоких домов в Кишиневе тогда не было. Да что уж там, Кишинева тогда тоже почти не было. Город состоял из одной прямой улицы, тянувшейся через два холма, и обросшей по сторонам домами. Это был центр города, окруженный небольшими поместьями, что находились в двух-трех верстах от центра, и почти никак с ним связаны не были. В десяти верстах ниже центра текла, и течет до сих пор, река Бык. Раньше кишиневцы пользовались ей как источником питьевой воды.

Некогда грозная, заливавшая в сезон дождей все в окрестностях, сейчас эта речушка под угрозой исчезновения.

Сейчас ее изредка используют лишь редкие кишиневские маньяки для того, чтобы спрятать в зловонных камышах тело случайной жертвы. Им почему-то кажется, что лучшего места не найти. Они не ошибаются: к болоту, в котором плавают отходы со всех окрестных домов, болоту, поросшему камышом, мало кто подходит из-за сильного запаха. Но полиция об этом обыкновении маньяков знает, и потому все сексуальные маньяка-убийцы, проживавшие в Молдавии со времен независимости 1991 года, были благополучно пойманы и посажены в тюрьму.

Но это сейчас. Раньше же Бык был полноводной рекой, и некогда по нему даже ходили суда. Поэтому в 1967 году, при обсуждении герба города, горячими головами было предложено поместить на щит небольшой кораблик. Руководителю республики, секретарю Гроссу, хватило чувства юмора отказаться от этой затеи.

Разумеется, воду набирали не из самого Быка. Для этого был построен специальный фонтан, у подножия Мазаракиевского холма, возвышающегося над рекой Бык в районе Измаильской улицы. Над холмом, в свою очередь, возвышалась Мазаракиевская церковь – старейшее каменное здание Кишинева, сохранившееся до сих пор. Церковь эта славилась двумя старинными легендами о себе (о них мы расскажем чуть позже) и тем, что приход этот всегда доставался самым нетерпимым батюшкам. Например, вход католикам даже на территорию церковного двора был строго запрещен. Скульптор Гречаный был католиком. 

Скульптор Гречаный обожал Мазаракиевскую церковь. 

Подвыпив в Благородном Собрании, он спускался к реке, и брел к холму, чтобы подняться по нему к воротам церкви. Он грустно думал, что живет в Кишиневе вот уже третий год, но с тех пор, как обосновался здесь, не сделал ничего, абсолютно.

   - Пустота, ничто. Ничтожество, полный ноль, - бормотал он в красивый шейный платок, подаренный обольстительной женой боярина из семейства Стурза.

А ведь в Кишиневе многообещающий скульптор остался потому, что понял: творить надо именно здесь. Только здесь он ощутил себя седеющим Гофманом, налакавшимся вина под огромными, как глаза южных женщин, звездами, и черкающего что-то на серых листах. В Кишиневе Гречаный ощутил себя мистиком, понял, что попал в место, где время гуще. И решил остаться, и вот уже третий год не делал ничего, абсолютно.

   - Я – ничтожество, - хмуро шептал он, глядя на каменную кладку забора  Мазаракиевской церкви.

Потом Гречаный распахивал пальто, и стоял лицом к ветру, подолгу размышляя о чем-то. Почему-то всегда ветер, дующий ему в лицо, вызывал у Гречаного чувство вселенской, опьяняющей, всепобеждающей Свободы. Дождавшись, когда эйфория от этого станет почти физиологической, Гречаный открывал глаза, запахивал пальто, и под холодным октябрьским солнцем совершал променад окрест церкви.

На самом деле, - и Николай (так звали скульптора) Гречаный это тщательно скрывал, - он никак не мог примириться с тем, что называл про себя творческой импотенцией. Николай заставлял себя вставать ни свет, ни заря, садился у окна комнаты, выходящего на центральный проспект города, и пытался, мучительно пытался заставить себя работать. Но час проходил, за ним другой, а листы оставались все такими же чистыми. Может быть, я рожден писать книги, спрашивал себя Гречаный, и пытался писать. Но и это у него не шло. Ничего не шло: посидев несколько часов за столом, совершенно обессиленный Николай, обхватывал голову руками, и вставал, опрокинув стул. Чтобы не расстраивать себя и дальше, Гречаный в спешке одевался, и бежал от дома прочь.

   - Может быть, все дело в том, что у меня нет женщины? Может, мне надо влюбиться? – спрашивал он себя, стоя рядом с Мазаракиевской церковью, и утирая перчаткой слезы, вызванные ветром и чувством собственного бессилия.

Ведь, несмотря на то, что знал Николай многих женщин, своей любви он еще не встретил. А бессилие за рабочим столом породило отвращение к жизни вообще. Свет стал Николаю не мил. И даже спиться у него не получилось: организм отторгал излишне большие дозы спиртного, и после года загулов в Благородном Собрании Гречаный перестал появляться и там. Он просто существовал, и порой замечал, что жизнь его стала неотличима от бытия растения, которое просто стоит себе под небом, в дождь ли, в жару, в снег, и стоит, и стоит…

   - Но растения хоть растут, отчего их так и прозвали, - горько недоумевал скульптор, - я же в моральном плане опускаюсь все ниже. Даже думать осмысленно долго не могу, мысли путаются, сбиваются. Ничтожество я, и, кажется, с этим пора смириться.

Сказано – сделано. Николай смирился, и большую часть времени проводил в прогулках по городу. Сил уехать у него не было. Кишинев обессилел его, вытянул из него последний запал честолюбия, и оглушил.

Николай Гречаный приходил к воротам Мазаракиевской церкви два года подряд, каждый день, даже по праздникам. Настоятель церкви, отец Амвросий Сорокский, скульптора за ограду не пускал, поскольку тот принадлежал к ненавистной Амвросию конфессии.

   - Прочь, поганый латынец! – выкрикивал батюшка, едва завидев вдалеке полную сутулую фигуру Гречаного.

Скульптор, не обращая на это никакого внимания, прогуливался вокруг ограды, а потом застывал у ворот, глядя на город. Отцу Амвросию казалось, что Гречаный приходит сюда исключительно ради того, чтобы позлить настоятеля, ненависть которого к иноверцам всему городу была хорошо известна. Ему и невдомек было, что Гречаный поднимался на Мазаракиевский холм по совершенно иным причинам. Первая заключалась в том, что именно с этого холма, у ворот церкви, был великолепно виден весь Кишинев того времени. Вторая – Николай интересовался самой церковью, этим великолепным храмом, строительство которого в 15 веке положило начало возведению сотен подобных храмов по всей Молдавии. Более того, именно Мазаракиевская церковь – первый храм, построенный в новомолдавском церковном стиле. И хоть Николай, как мы уже говорили, не мог в течение длительного времени создать ничего, он все же, пусть  по привычке, сохранил профессиональный интерес к церкви. 

Ну, а третья, и совершенно неожиданная в первую очередь для самого Николай причина, заключалась в том, что каждое утро его к Мазаракиевской церкви кто-то звал.

   - Наваждение, дьявольские голоса, - бурчал Гречаный, поднимаясь на холм, - кажется, я совсем уже сошел с ума. Ведь никаких потусторонних голосов нет и быть не может.

Слыша это, визирь Мазаракий, в честь которого и назвали церковь, построенную на его пожертвования, смеялся от всей души. Он не боялся, что Гречаный его услышит. На этот счет Мазаракий был абсолютно спокоен: визиря от Николая Гречаного отделяло два метра земли и полметра каменного настила на полу церкви. Поэтому Мазаракий мог смеяться сколь угодно громко.

Визирь Мазаракий Волхв был похоронен под церковью на холме у местечка Кишинев в 1479 году.  К моменту появления у холма Николая Гречаного, опустившегося и разочарованного во всем скульптора, визирь Мазаракий был мертв вот уже почти триста лет.     

«Смерть визиря Мазаракия»

Визирь Мазаракий Волхв был похоронен под церковью на холме у местечка Кишинев в 1479 году. Место для погребения он выбрал сам.

Глядя на чалму Бендерского паши, уже занесшего над ним отвратительно кривую саблю,  коленепреклонный Мазаракий думал, что не ошибся, велев заложить церковь, где, в случае его скоропостижной гибели, за упокой души несчастного визиря будут молиться священники, и певчие станут выводить ангельскими голосами жалостливый псалом на убиение невинной христианской души. 

   - Нет, не зря, - довольно сказал он.

Паша, опустивший саблю, пожалел, что поспешил, и не спросил казненного визиря, что же тот хотел сказать перед смертью.

Легенда гласит, что молдавский визирь Мазаракий Волхв был вызвал Бендерским пашой, наместником турецкого султана в Бесарабии, в крепость Тигина. Ничем хорошим для молдавских визирей такие вызовы не заканчивались: в крепости их, как правило, закапывали в землю живьем, обезглавливали, сажали на пол, или варили на медленном огне. Доподлинно известно, что незадолго до полного распространения власти турок над Молдавией в крепости Бендеры (Тигина)  молдавского наместника над городом Бельцы жарили на традиционной молдавской кулинарной решетке, - гратаре, - двадцать девять часов. Документы свидетельствуют, что на семнадцатом часу мясо несчастного дало прозрачный, как при жарке гуся, сок. Мы сомневаемся в том, что паша ел этого несчастного, - тут, возможно, хронисты преувеличивают, - но все остальное сомнению не подлежит.  Кстати, этот наместник был позже канонизирован православной церковью и вошел в духовные анналы как Василий Жареный. 

Поскольку архивные данные свидетельствуют, что Мазаракий был всего лишь обезглавлен, без предварительных пыток и мучений, мы можем считать, что этот наместник, по прозвищу Волхв, легко отделался. Тем, кто под влиянием рассказов об этих средневековых ужасах почувствовал необоримую жалость к Мазаракию, мы рекомендуем обратиться к «Мазаракиевской летописи», которая представляет не что иное, как документальную хронику правления этого наместника Кишинева, составленную и выполненную по его заказу монахами Каприянского монастыря. В частности, в ней говорится...

«И от сего лета причинил защитник земли Молдавской Мазаракий врагам отечества туркам и иже с ними татарам неисчислимые бедствия, предал огню поселения их в степях южных страны, не щадя ни женщин ни детей язычников, и во славу Божию в третью осень войны сто тысяч иноверцев были им согнаны к Орхейскому озеру и утоплены, отчего вода здесь стала целебна, и пахнет абы яйца серновареные».

И сейчас вода из озера у города Оргеев славится на всю Молдавию своими целебными свойствами. Она пахнет сероводородом. Вода «Святой Оргеевский источник» завоевала две медали Парижской выставки качества товаров в 2002 году. Купить ее вы можете в специализированных магазинах «Ваше здоровье».

Вне всякого сомнения, и это чувствуется по тону «Мазаракиевской летописи», наместник Волхв гордился истреблением большого числа турок и татар. Но, как и многие молдавские полководцы, он был вынужден признать сюзеренитет Сиятельной Порты, и стать всего лишь визирем.

А уж после этого турецкий паша вызвал его в ставку, где и казнил, отомстив за гибель сотен тысяч единоверцев. Если бы обстоятельства сложились иначе, Мазаракий, вне всякого сомнения, поступил бы с пашой так же, как паша поступил с ним. Мы не можем утверждать, что знаем достоверно о том, какая мысль посетила седую голову Мазаракия за мгновение до того, как она скатилась на узорчатый молдавский ковер, настланный на пол в кабинете паши. Но мы предполагаем, что подумал он именно об этом: о переменчивости судьбы, и о том, что не имеет никакого значения, турок ты или молдаванин, коль скоро ты убиваешь и будешь убит.

Итак, убийца Мазаракий был убит, а на холме, названном в честь него, выстроили на пожертвования Волхва красивейшую церковь, и поныне поражающую жителей и гостей столицы своей причудливой архитектурой. Для Мазаракия это не имело уже никакого значения. Он умер. Голова его скатилась на узорчатый молдавский ковер.

Надобно отметить, что по художественно-колористическому оформлению рисунок этого ковра отвечал самым высоким требованиям: тончайший орнамент, изящная проработка узоров, использование традиционных стилей, а также современных, - для тех, конечно, времен, -  направлений художественного дизайна. Над созданием рисунков работал такой высококвалифицированный дизайнер с многолетним опытом работы, как Петру Даскэл, ремесленник из села Валя Маре, умерший в 1498 году, в окружении любящих внуков и правнуков.

Ковер, принявший на себя голову визиря Мазаракия, казненного турецким пашой, представлял собой правильный квадрат со сторонами длинною в пять метров. Цвет ковра – ярко-зеленый, он окаймлен по периметру синей полосой. Ковер гладкий, без ворса, и у человека, на него глядящего, складывается впечатление, что соткан он изо льна. В центре этого великолепного образчика молдавского ковроткачества, - как раз там, куда упала голова Мазаракия, - вы, приглядевшись, можете видеть изображение прекрасной птицы. Она выполнена также в зеленом цвете, но для нее использованы нити более темные, более насыщенные, в результате чего птица на ковре возникает перед вами как будто из ниоткуда.

Птица Неожиданности. Вот как называл этот ковер турецкий паша.

Смерть не была для Мазаракия неожиданностью: с того момента как его вынудили встать на колени, до взмаха сабли прошло не менее получаса. Все это время паша довольно прохаживался вокруг пленника, решая, когда же нанести удар. Он был нетороплив, этот паша, погибший во время партизанского налета на крепость полгода спустя. В любом случае Мазаракий, - мужчина в возрасте, поживший, что называется в свое удовольствие, - умирал спокойным. Его тело выпросили у турок родственники визиря.

Останки Мазаракия были торжественно похоронены в простой земле, без гроба, как и завещал покойный. На могилу положили каменную плиту.  На этом же месте, после похорон сразу  началось строительство церкви. Оно продолжалось  три года, и закончилось с установкой креста над куполом.

Убийцу Мазаракия, турецкого пашу, похоронили, как он и завещал, под мечетью. Мечеть Блаженного Мученика Ибрагима – вот как стала она называться.  Мечеть была разрушена в 1942 году оккупационными румынскими войсками.

«Голова визиря Мазаракия»

Обо всем этом Мазаракий не любит вспоминать, когда слышит шаги проходящего мимо церкви Николая Гречаного. Скульптор нисколько не мешает покойному визирю, - напротив, Мазаракий полюбил отчаявшегося молодого человека, и рад бы помочь тому, да тяжелая плита над склепом мешает  выйти. И еще голова. Да, голова – мы совсем забыли упомянуть, что голова Мазаракия родственникам передана не была. Некоторое время ее держали на колу над стеной крепости в Бендерах. К сожалению, долгое время она так не продержалась и из-за влажного молдавского лета, начала подгнивать. А поскольку паша не собирался лишаться такого великолепного зрелища, голову решено было законсервировать.

Некоторое время при дворе велись ожесточенные споры: сушить или вялить голову. Все это свидетельствует, конечно, о безграмотности придворных владыки Бендер, которые не могли знать общеизвестного теперь факта: вяление и засушка есть, по существу, разные названия одного и того же способа заготовки впрок мяса путем его обработки солью и ветром.  

Особенность его заключается в том, что предварительно посоленное мясо, - в данном случае голова визиря Мазаракия,  - по истечении определенного промежутка времени провяливается (высушивается) в сухом и хорошо проветриваемом месте.  В процессе хранения содержание влаги и жира в голове постепенно уменьшается, и она становится более сухой.

Засушить голову визиря Мазаракия решил сам паша, которому, - и мы повторяем это часто, поскольку сам паша любил говорить об этом, - доставляло особе удовольствие зрелища головы непокорного некогда, а потом смирившегося и обманутого Мазаракия. Паша  в своих дневниках для потомства даже оставил пространную запись о том, как именно он обработал голову Мазаракия.

Кстати, один придворный посоветовал ему выварить череп бедолаги, и приспособить его для пиров, как чашу. Но этот способ паша счел примитивным и недостойным его, поскольку чаши для вина из черепов знаменитых покойников на Востоке не делал разве что ленивый. Придворного за плохой совет посадили на кол, после чего обезглавили, а из черепа несчастного сделали чашу, которую подарили его старшему сыну. Кстати, проделывал все это, - посадку папаши на кол, и усечение его главы, - этот же самый сын.

Турецкий паша города Бендеры был человеком с крутым нравом.

Но и писать для потомства любил. Дневники он назвал «Записями достопочтенного…. В назидание сыновьям и потомству их». Запись о сушке головы визиря Мазаракия находится на 89 странице этого дневника, изданного в Молдавии в 1998 году при поддержке «Фонда Тюркской письменности и литературы в Молдавии». Мы позволим себе процитировать главу, в которой паша назидает потомкам, как правильно обрабатывать голову ненавистного тебе врага.

«…убив его… И помни, сын мой, процесс вяления головы, как я познал, благодаря мудрости своей, да славится Аллах, ниспославший ее на меня, состоит из трех основных этапов: засолки; отмачивания, сушки. Сейчас я расскажу тебе о засолке, ты же внимай мне.

Как правило, при  засолке головы гяура для вяления есть два способа:  мокрый и сухой. Мокрым способом солят не очень крупную голову гяура, и в таком случае ее не моют, а только лишь протирают сухим полотенцем.

Для засолки используй соль только крупного помола, которую привозят сюда из Единец. Хочу сказать тебе, что Аллах каждому из нас, - от презренного раба, до великого владыки Бендерской крепости, - дал свое назначение. Такова его воля, и повинуйся ей. Но назначение есть не только у смертных, но у вещей и предметов неодушевленных. Назначение соли, сын мой, состоит в том, чтобы удалить из головы влагу…

Крупная соль медленнее растворяется и больше поглощает, высасывает из головы влагу. Помни об этом. 

В сосуд, покрытый изнутри тонкой лазурной глиной, насыпь на дно немного соли. Уложи голову, предварительно сбрив с нее всякую растительность, и насыпь столько соли, чтобы она покрыла всю голову. Чтобы подсластить горечь поражения врагу, будь милостив, и добавь в сосуд немного сахара. Сверху клади деревянный кружок, а на него — гнет. В знак особой милости можешь позволить кому-то из придворных стать на крышку и быть этим гнетом. Для чего это нужно, спросишь ты? И я отвечу тебе - тяжкий гнет воспрепятствует образованию в голове газовых пузырей и полостей, от которых в голове может пойти гниль.

Через несколько часов после засолки голова пускает рассол. Ты вели слить его и поставить сосуд в ледяной погреб.  Соль очень медленно проникает в мясо, сын мой, и где голова еще не успела просолиться, там ее предохраняет от порчи холод. Если ты убил врага в походе, и погреба нет рядом, помести голову в яму, вырытую в прохладном затененном месте, а сверху вели накрыть ветвями дерева.

По прошествии трех дней  мясо головы станет  темно-серого цвета, а глаза - лазурного. Если потянешь голову за кожу, - она скрипит.

Чтобы узнать, достаточно ли соли в ведре, сын мой, положи в рассол сырое яйцо. Если оно не утонет, ты все сделал правильно, да сохранит тебя Аллах. 

Теперь настала пора рассказать тебе о вымачивании. Просоленную голову промой холодной проточной водой. Считают, что голову следует вымачивать столько часов, сколько дней она солилась. Теперь тебе осталось лишь просушить голову.

Выложи же ее  на солнце на несколько часов, после чего нанизай на веревку, и повесь у стены своего замка. Если все это ты делаешь в летнее время, когда есть вероятность, что она может быть испорчена личинками мух, обмакни голову в уксус и сражу же вынь. Или смажь подсолнечным маслом. Вели прикрыть голову тонкой тканью, пока она сушится. Суши ее в несолнечном месте, где много ветра, и следи, чтобы на голову не попадал дождь»…

Последнее, что в записях турка касалось головы Мазаракия, были строки: «Сын мой, запомни же все, что я изложил тебе относительно данного вопроса, и поступай, как наказал тебе отец, да восславит его память Аллах. И помни: способ засолки головы ни в коем случае нельзя применять по отношению к рыбе, поскольку плотность у этих предметов – разная».

Как видите, визирь Мазаракий и после смерти не мог пожаловаться на отсутствие внимания со стороны турецкого паши. Кстати, тот старался зря: его сын, рахитичный девятилетний мальчик, погиб во время большого Бендерского Пожара, спустя два года после гибели отца. А хорошо просоленная, вымоченная и высушенная голова визиря Мазаракия где-то затерялась.

Это его очень расстраивало. 

«Николай Гречаный и отец Амвросий»

   - Латынец проклятый! Пришел…

Старик Амвросий отходит от ограды, и скрывается в церкви. Задумчивый Николай, потерявший надежду быть скульптором или архитектором, опирается спиной на кирпичную стену и в который раз глядит на Кишинев. Февраль.     

   - Заходи!

Ворота гремят и открываются. Смущенный Амвросий пропускает во двор крайне удивленного Николая. Старик и себе самому не может объяснить, зачем он пустил к церкви католика Гречаного. Кстати, не смог и до самой смерти – как не раз признавался своему близкому приятелю, архимандриту Владу из Ясс.

   - Мое сердце в тот момент, - задумчиво говорил Амвросий, перед камином в уютной резиденции архимандрита, и потягивая вино, - дрогнуло, а потом будто сжалось. Как раненая птичка. Я увидел его, несчастного, молодого, такого заброшенного, в черном пальто. Он чернел на снегу, как язва. Он был одинок, он был страждущим, и был несчастным, определенно, несчастным. Все нутро мое облилось кровью при мысли, что этот несчастный годами приходил к церкви, а я, словно и не священник, не давал страждущему утешения. Он был так хрупок, так молод, так красив, брат мой…

Мы-то с вами прекрасно понимаем истинные причины поступка батюшки Амвросия (ныне – святого Амвросия Мазаракиевского). О, это для нас совсем не секрет! Сегодня даже неискушенному читателю понятно, что батюшка представлял собой классический тип священника – гомосексуалиста, не представлявшего о своей гомосексуальности. Вернее, представляющего где-то в глубине души, но подавлявшего свою гомосексуальность. Тщательно подавлявшего. Итак, старик просто напросто влюбился в молодого скульптора.

Кстати, именно в этот момент отец Амвросий и стал святым, ибо только любовь делает человека святым, какова бы она не была.

Разумеется, канонизировать клирика за любовь к мужчине церковь не могла бы. Поэтому отец Амвросий был причислен к лику святых за «еженощное радение в храме Христовом». Так, по крайней мере, говорится в официальном пресс-релизе Митрополии Молдавской от 1992 года. Дабы не прослыть безбожниками, и не оспаривать мнение святой церкви, мы покорно склоняем головы, и отправляемся дальше, вслед на Николаем Гречаным, входящим в великолепную церковь.

   - Стой здесь, -  велит ему отец Амвросий. – Я принесу тебе выпить чего-нибудь горячего.

Священник хлопочет по церкви, как наседка. Безо всякого сомнения он ведет себя просто неприлично. Окажись в церкви сторонний наблюдатель, он понял бы, что влюбленный старик готов сделать все, что угодно, ради молодого скульптора. Но Гречаный слишком погружен в свою печаль, чтобы понять, что происходит. Отец Амвросий мелкими шажками выбегает из церкви, и спустя несколько минут возвращается с большой кружкой горячего чая. Под мышкой у него бумажный сверток с дарами прихожан: булки, яйца, немного мяса. Простая снедь. Он протягивает кружку Николаю, и пакет падает.

«Ведет себя нелепо, словно влюбленная девица рядом со своим обожаемым гимназистом» – думает Гречаный. Но он относит спешку и неловкость старика к чувству вины, которое Амвросий должен испытывать за многолетнюю непреклонность и суровость.

Некоторое время они молча глядят на пакет, пока священник, встрепенувшись, не бросается на пол, словно птица. Он поднимает пакет и протягивает его Николаю:

   - Ешь! Ты, наверняка, голоден.

Николай улыбается, глядя на священника. В руках у него кружка.

   - Ах, совсем старый, совсем рассеянный, - бормочет Амвросий, и берет у Николая кружку, передав пакет, - ну, ешь же. Ешь.

   - Здесь? – удивляется Николай. – Но, батюшка…

   - Ничего, бог простит, ничего, ешь, - машет рукой священник.

Николай ест, а когда ему хочется пить, священник торжественно принимает у него пакет, и передает кружку. Потом снова забирает кружку, и отдает еду. Гречаный с удивлением понимает, что был действительно голоден.

   - Надеюсь, вы из тех священников, с которыми поговорить – все равно, что до неба дотронуться, - говорит он, насытившись.

   - Что с тобой?

   - Я терзаюсь.

Амвросий отворачивается, - он пытается скрыть внезапно охватившую его радость. Он ликует потому, что понял: юноше нужна помощь, юноше нужен друг. Но в глубине души священник боится. Он-то знает, что отец Амвросий, настоятель Мазаракиевской церкви - вовсе не из числа таких священников, о каких говорит Николай.  Ему бы свои сомнения отогнать, свои страхи побороть.

   - В чем твои терзания? – спрашивает он Гречаного.

   - Я не знаю, зачем живу, и что сделать, чтобы почувствовать вкус к жизни, я не знаю, отчего потерял способность творить, любить, ненавидеть, и быть кем-то. Иными словами – я не знаю.

Амвросий молчит. Он бы и рад сказать: беда твоя велика, сын мой, но, послушай… Но за этим придется сказать что-то еще, а вот этого «еще» священник и не знает. Он боится сказать глупость, и потерять веру молодого человека. Но и молчать долго он не сможет: надо дать ответ. Ему непонятны чувства Гречаного: Амвросий человек приземленный, и если телу его хорошо, то и душа поет.

   - Если телу  хорошо, то и душа поет, - неожиданно для себя говорит Амвросий.

   - О чем вы?! - зло и коротко смеется Николай, и священник понимает, как велика печаль юноши. - От кого я слышу это? От служителя Христова? Ублажать тело?

   - Я подразумевал, видимо, - формулирует вслух священник, - умеренную радость для тела, радость позволенную, благую. Сын мой, ты любишь?

   - Увы, нет, -  Николай подумал, пытаясь быть честным, - то есть, вряд ли это возможно.

   - Что ж, - священник почувствовал, что кровь так прилила ему к голове, что вот - вот прольется через нос, - может быть, суета и соблазны этого мира не для вас. Кто знает, может ваше предназначение – в служении Богу?

   - Не знаю, - угрюмо отвечает Николай, - я же сказал вам, что ничего не знаю.

Амвросий понимает, что скульптор близок к истерике. Он поглаживает Николая по плечу, и выходит из церкви, сказав, что сейчас вернется. Порыв ветра захлопывает двери, и Николай с тревогой слышит, как крышка склепа в углу храма похрустывает, словно ерзает с места на место.

   - Что еще за чертовщина? – удивляется он, и на всякий случай крестится.

   - Разве черти есть? Не смеши меня, мальчик, - говорит довольный Мазаракий, столкнувший, наконец, крышку на пол, и вставший из гробницы во весь рост.

Гречаный, побледнев, дрожит, и покойный визирь спешит сказать ему:

   - Но ты не бойся, я добрый покойник!

Гречаный успокаивается. Мазаракий с легким презрением думает, что люди, они словно дети: что скажешь, тому и поверят. Разве бывают покойники злые, или добрые? Они просто покойники, и все тут.

   - Просто покойник и все тут, - повторяет он вслух, и подходит к Гречаному. – Я вижу, священник уже почти принял тебя в монахи.

   - У вас нет головы, - снова боится Гречаный.

   - Самое то! Ты зоркий малый, я погляжу, - кивает обрубком шеи Мазаракий, - если, конечно, это слово позволительно тому, чьи глаза посыпали хрустящей солью еще несколько веков назад. И в этом заключается предмет нашей с тобой сделки. О, умоляю, не надо хвататься за сердце, бледнеть и падать в обморок. Никаких дьяволов. Никакой продажи души!

   - Что же за сделку вы хотите мне предложить?

   - Ты находишь мою голову, а я открываю тебе секрет, который излечит тебя от нынешней твоей смертельной болезни.

   - Могу ли я верить вам? – сомневается Николай.

   - Верить? – смеется и рычит покойный воевода. – Конечно, нет, мой мальчик. Ты не обязан мне верить. Верить никому нельзя. Даже глазам. Ведь только что твои глаза видели, как из гроба встает покойник, смирно пролежавший там четыре с лишним столетия! Разве можно им после этого верить?

   - Хорошо, убедили, - улыбается Гречаный, - где же мне искать вашу голову?

Мазаракий впопыхах рассказывает Николаю историю о себе. Они уславливаются, что скульптор будет искать его голову по всей Молдавии, а когда найдет, принесет в церковь, и положит в гроб Мазаракия, к телу наместника. После этого тот раскроет уста, и назовет Николаю то место, куда юноше следует отправиться за счастьем.

   - Вернее, покоем, - поправляется Мазаракий, - да, именно так. Ты дашь мне вечный покой, воссоединив тело с головой, а я в благодарность дам тебе вечный покой, рассказав о месте, где ты сможешь его найти. По-моему, сделка честная.

   - Вполне, - соглашается Николай.

   - А я давно тебя приметил, - довольно смеется Мазаракий, - я пригляделся к тебе.  Ну, и кто после этого скажет, что визирь утратил хватку?

Гречаный тепло прощается с наместником, помогает тому забраться обратно в гроб, и уходит. Отец Амвросий, вернувшийся из своего дома, что стоит недалеко от церкви, - он принес молодому человеку несколько книг, и собирался побыть с ним еще немного, - видит лишь рассыпавшийся сверток с остатками еды. Его Николай не заметил в плохо освещенной церкви, и наступил, торопясь уйти. Корки хлеба, чуть сала, и скорлупа от яиц выглядят на полу, закапанном воском, очень жалко.

   - И даже трогательно, - шепчет отец Амвросий.

Небо вдруг проясняется, и от сквозняка двери распахиваются. Прихожанка, стоявшая перед ними, поражена. Ничего подобного она не видела, и завтра расскажет об этом всем соседкам, а те разнесут новость по городу.

Священник Амвросий Мазаракиевский, настоятель Мазаракиевской церкви, рыдает и корчится на полу храма.

Николай Гречаный и село Конгаз

   - Трудитесь усердно, и да пребудет с вами сила Господня, - крестит Николай Гречаный строителей, обнаживших головы под жарой августа.

Скульптор стоит во дворе небольшой церквушки, строительство которой в самом разгаре. Эту церковь спроектировал сам Николай Гречаный. Это уже не тот юноша в черном пальто, который своим страдающим видом аскета, местечкового денди, пробудил гомосексуальные наклонности в настоятеле Мазаракиевской церкви, святом Амвросии. О, нет. Сейчас Николай Гречаный – грузный тридцатилетний мужчина с плохо выбритыми висками. Он не стригся вот уже несколько месяцев, и на его лохматой голове с кучерявыми у затылка волосами вы  не найдете и следа модной прически. Николай одет просто: в свободную рубаху с широкими рукавами, не по размеру большие брюки. Вся одежда на нем – черного цвета.  У воротника рубашки то показывается, то снова скрывается под тканью узкий ручеек серебряной цепочки. Николай Гречаный, - после семи лет скитаний по Молдавии, - скульптор села Конгаз, что на юге страны, в Гагаузии. Местный голова поручил ему спроектировать церковь, которой у конгазцев не было испокон веков.  Церковь, конечно, православную.

Потому что, хоть гагаузы и говорят, возвеличивая бога – «аллах акбар», - вера у них православная. Католика Николая Гречаного это не смущает: в годы странствий он пришел к выводу, что Бог – удивительно равнодушный господин. Поэтому поручение местного головы он выполняет исправно и скоро.

   - Я не ожидал, что господин скульптор сделает все так быстро, - удивляется сельский голова Михаил Кондорогло, - право, в нем есть все задатки стать нашим знаменитым зодчим.

Голова выражается выспренно, и потому речь его построена неправильно. Михаил Кондорогло, один из богатейших людей зажиточного села, выбран головой в прошлом году, и хочет остаться в памяти будущих жителей Конгаза как человек, заказавший и построивший здесь первую церковь. Николай Гречаный, забредший в Конгаз весной этого года в поисках головы вельможи Мазаракия, и, видимо, осевший здесь надолго, не возражает. И вот, церковь почти возведена.

До сих пор жители Конгаза обходились деревянным крестом у колодца с юго-западной стороны села. Крест называется «Христос Страстотерпец». Он представляет собой две широкие доски, длинной полтора метра вертикальная, и метр горизонтальная, скрепленным четырьмя серебряными гвоздями. Безо всякого сомнения, центральная фигура этого художественного произведения, которое мы можем назвать деревянной скульптурой,– Иисус Христос.

Сейчас «Христос Страстотерпец» находится в Национальном Музее Молдавии, который обосновался в бывшем музее легендарного героя октябрьской революции – Сергея Лазо. Экспозиция открыта по будним дням с 10 часов утра до 17 вечера. Вход – 2 лея. За эту сумму вы можете полюбоваться, в том числе, и «Христом Страстотерпцем», который является украшением зала деревянных скульптур. Гид обязательно расскажет вам, что это произведение неизвестного нам автора, - вероятно, народного умельца, - датируется 12 веком нашей эры. Также гид упомянет, что фигура эта была передана Кишиневу в 19 веке в дар от села Конгаз, которое перестало испытывать необходимость в «Христе Страстотерпце» после того, как в 1886 году там была построена церковь по проекту скульптора Николая Гречаного. Вопреки обыкновению, гид на этот раз будет прав. Впрочем, он не знает, да и никто не знает, кроме нас с вами, что «Христос Страстотерпец» - старейшая сохранившаяся деревянная скульптура Молдавии.

Более того, это единственная деревянная скульптура Молдавии. Назвать скульптурами неумелые резные деревяшки, которые сейчас в Молдавии выдают за результат труда народных умельцев, у нас язык не поворачивается. Так что и на этот раз всех обскакал Христос, пусть даже деревянный.

Примечание автора: Забавно, что в момент, когда автор дописывал строку про обскакавшего всех Христа, на майку, - семь долларов, рисунок  на груди и на спине, - капнула кровь. Подойдя к зеркалу, автор с удивлением обнаружил, что кровь капала из него, или, если быть фактологически точным, из правой ноздри носа автора. Обнаружив некоторую мистическую связь между неожиданным кровотечением автора с текстом, им набираемым, он сделал определенные и нелестные выводы об обидчивости Иисуса Христа. После слов автора, - долой цензуру, мать твою, - кровь течь перестала. То есть, обидчивость обидчивостью, а цензором прослыть никому не хочется. 

Отличительная особенность скульптурной композиции «Христос Страстотерпец» заключается в том, что фигура Христа не прикреплена, - как это обычно бывает, - к кресту, в области спины фигуры. Нет. Деревянный Христос приколочен к кресту как настоящий казненный. Когда скульптурную композицию доставили в национальный музей Молдавии, и реставраторы вытащили из ладоней и стоп фигуры серебряные гвозди, то с удивлением обнаружили: ничто более фигуру на кресте не держит. Они бы здорово удивились, если бы узнали, что этого Христа и впрямь распяли, как живого. И сделано это было в 1478 году по указанию главы турецкого отряда, коротким и жестоким штурмом взявшего Конгаз.

Турки не очень любили гагаузов, - тюркский народ, исповедующий православную веру. Гагаузы отвечали туркам взаимностью. Мы могли бы распутать этот сложный клубок, если бы не новые составляющие в виде молдаван, татар, поляков, славян, и еще дюжины другой народностей. Каждая из них, будучи в Молдавии пришлой, кого-то ненавидит. Автохтонного населения Молдавии практически не сохранилось. Да его никогда и не было. Или вы пропустили главу о Великом Молдавском потопе?

Но в августе 1886 года  «Христос Страстотерпец» все еще в Конгазе, и все еще там же – наш скульптор Николай Гречаный, за семь лет поисков и странствий так и не нашедший голову визиря Мазаракия. Со временем Николая стал подозревать мертвеца в обмане. Но не винил его за это. 

   - Наверняка он рассказал мне это, чтобы дать  хоть какую-то цель в жизни, - говорил Николай за стаканом вина своему приятелю, сельскому голове, - и, знаешь, я ему за это очень благодарен. Потому как хоть страдания мои и не прекратились, хоть и жгут мне сердце раскаленными углями, но они уже скрыты пеплом, и я научился жить, испытывая боль. А голова у меня кружится все чаще, и сердце стучит невпопад.

   - Женщина тебе нужна, - улыбался в усы Михаил.

   - Нет, - подумав, честно отвечал Николай, - женщины мне не хочется. Я перегорел.

Иногда Гречаному казалось, что разговор его с мертвым визирем Мазаракием был ничем иным, кроме как галлюцинацией, плодом воспаленного воображения юноши, истощенного депрессией. Николай так и говорил о себе в прошлом – юноша. Тот человек стал для Гречаного чужим. Скульптор заматерел, руки его погрубели, манеры стали менее утонченными. Но страдал он все так же.

   - Я не вижу ни в чем смысла, - жаловался он Михаилу Кондорогло, сидя вечером у того в гостях. – Я совсем обезумел.

   - Подожди еще немного, - утешал его друг, - вот увидишь, это скоро пройдет.

Михаил Кондорогло и Николай Гречаный подружились на удивление быстро. На удивление жителям села. Для них же ничего удивительного в этом не было: оба они были люди умные, вдумчивые, склонные, как теперь говорят, к рефлексии, что простым крестьянам, занятым ежедневным и еженощным трудом, было чуждо.  Но относились они к сельскому голове и к скульптору хорошо: Гречаного любили за справедливость и уважительное отношение к рабочим, а еще за то, что по его плану дороги в селе привели в порядок, за несколько месяцев Кондорогло любили за щедрость и радение в сельских делах. 

   - Любовь людей для меня ничего не значит, - говорит Гречаный, - но, знаешь, я, пожалуй, стал находить удовлетворение в том, что делаю для них много полезного. А что мне еще остается? Любви я не испытываю, смысла жизни не вижу, цели у меня нет никакой. Занятие делами строительными, - приземленными, не архитектурными, - отвлекает меня от тоски. Хоть это, конечно, и не творчество. Нет, творчеством я заниматься не стану. К чему скрывать, я бездарен. Бездарен, потому что, будь у меня хоть какой-то талант, я бы не жил семь лет подобно пустоцвету.

Так они пьют вино, разговаривают, и управляют селом год, пока в вечер июля 1886 года Михаил Кондорогло не говорит Гречаному:

   - Селу нужна церковь. Не мог бы ты составить проект?

   - Я подумаю, - смущен Гречаный.

Сначала он полагает, что друг Михаил предлагает ему строительство церкви из побуждений  вернуть Гречаного к творчеству. Николай чувствует себя польщенным, но понимает, что ему нужно отказаться: несмотря на все усилия друга, ничего стоящего он больше не построит, не высечет, и не спроецирует. Подумав еще, Гречаный понимает, что был не прав в отношении мотивов Кондорогло. Селу действительно нужна церковь, к тому же Михаил достаточно деликатен, чтобы не подталкивать друга к тому, к чему у того душа не лежит. И, вдобавок, что есть строительство церквушки, - простенькой, непритязательной церквушки, - как не то самое служение людям, польза, о которой он сам же говорил Кондорогло в одной из их вечерних бесед. И тогда Николай Гречаный соглашается стать архитектором церкви села Конгаз. Он составляет план церкви за несколько месяцев, чем приводит сельского голову в приятное изумление.

Церковь, которую собирается строить Николай, не представляет собой ничего особенного. Гречаный ни на что не замахивается. Подсознательно он бежит от попыток самовыражения, сотворения чего-либо величественного, оригинального, безумного. Он говорит Михаилу, что боится строить церковь, глядя на которую, кто-то мог бы сказать:

   - Ее построил гений.

Гречаный лукавит. На самом деле он боится другого. Николай Гречаный боится, что он – не гений. И если опасения его подтвердятся, это больно ранит его честолюбие. Поэтому Гречаный не решается переступить черту, и проверить – действительно ли он великий архитектор. Он строит простенькую церквушку. Простенькую, совсем простенькую. Он не желает слышать о больших деньгах, он не хочет видеть церковь помпезной.

Сегодня церковь Конгаза. – один из стад двадцати храмов, внесенных в специальный перечень объектов, находящихся под охраной ЮНЕСКО. Николай Гречаный вошел в историю Молдавии и всего мира, как великий скульптор. Он выстроил церковь, диаметрально противоположную всему, что строили до него.  Церковь села Конгаз выстроена вглубь земли. Поверхность ее находится у поверхности поля, а купола храма – на глубине пятнадцати метров. Опустив все тонкости лексикона строителей и архитекторов, мы можем сказать следующее: скульптор Николай Гречаный построил церковь вверх ногами. Можем, но не говорим. Ведь ног у церкви нет. Тогда скажем так: Гречаный спроектировал перевернутую церковь. Церковь, противоречащую всем законам строительства и религии. Сельчане не протестовали, - в Конгазе до тех пор церкви не было, и сравнивать им было не с чем.

У многочисленных посетителей Конгаза, - туристов, ученых, студентов архитектурных институтов, - складывается впечатление, что церковь была сначала построена, как полагается, только без фундамента, а потом перевернута, и вставлена в специально вырытый для того в земле Конгаза конусообразный котлован.  Туристы, ученые, и студенты архитектурных вузов заблуждаются. Гречаный строил конгазскую церковь с маковки. Но поскольку маковка у его творения – фундамент, Гречаный, нарушив законы строения, совершенно им не противоречил. Абсолютно. К 30 годам Николай понял, что противоречить кому бы то ни было, - природе ли, человеку, богу, мертвецу, - совершенно бессмысленно.

   - Поступай так, как хочется, соглашаясь со всем! – торжественно произнес он, вырыв первую лопату земли при начале строительства церкви.

Николай Гречаный был гением. Но он этого не знал. И потому руки у него в тот момент очень дрожали. Заветная черта, переступив которую, он понял бы, гений он или нет, оказалась прямо перед Николаем. И он начал заносить над ней ногу. И переступил. Молдавия вздрогнула, восхитилась, и зааплодировала. Чуть позже к ней присоединился весь мир. Николай Гречаный создал шедевр, подобный геометрии Лобачевского. На первый взгляд, опровержение всего, что было раньше, на второй, более внимательный, - логичное развитие того, что было раньше. Гречаный все перевернул, и это роднит его церковь с поселением людей Письмополья, пласты которого находятся в порядке, противоречащем всем законам археологии.

Вот как описывает Конгазскую церковь известный архитектор Бернардацци, в своей брошюре, изданной в 1908 году: «Известно, что церковь вначале положили устроить на расстоянии 50 аршин от входа в пещеру, вырытую по указанию коллеги моего Николая Гречаного. Жители села, участвовавшие в рытье котлована, думали, что копают фундамент, однако скульптор пояснил им, что это лишь помещение, в котором будут вестись работы. Однако, из-за некоторых особенностей почвы, землемер из соседнего села Чимишлия рекомендовал сократить расстояние – на 7 саженей вглубь. В пещере, созданной руками человеческими, с 1 февраля по 1 августа 1887 году работал архитектор Гречаный. Помещение под храм, который в итоге отстоял на пространстве 41 аршина от входа, могло вмещать в себя до 500 человек. Направо были ископаны ещё две очень длинные галереи, из которых одна вела на юго-восток, а другая на юго-запад. Обе эти галереи, нисходили в центре горы уступами, в одной из них насчитывалось 86 ступеней. В народе говорили, что подземелия доходили до реки Днестр. Но это утверждение было неверно, так как в таком случае от окончания пещер нужно было бы ископать ещё, по крайней мере, не меньше того пространства, что уже было ископано. Поднимаясь из углубления по ступеням северо-западной галереи, любой на левой стороне мог заметить влажность, но это зависело от малой жилы горного родника, а не от русла Днестра, до коего от Конгаза далеко».

Далее, интересные сведения о подземной перевернутой церкви содержатся в рукописи, составленной благочинным старцем Амвросием, простившим бегство Николай Гречаного. Спустя двенадцать лет после их последней встречи в Мазаракиевской церкви Амвросий, уже митрополит, приехал в Конгаз полюбоваться на творение гения Николая. При повторной встрече Амвросий и старец смущены. Гречаный несколько холоден: ему неприятно вспоминать тяжелую пору сомнений в себе и в своем таланте. К тому же, при виде Амвросия, он испытывает чувство вины, вспоминая, что позабыл о поисках головы Мазаракия. Гречаному в тот момент все еще кажется, что он нашел себя, потому что нашел свой гений. Амвросий стыдится своего поведения в прошлом. Он любуется церковью Конгаза, и, сухо попрощавшись с прихожанами и скульптором, уезжает, отказавшись от торжественного обеда. Но перед смертью вспоминает о церкви в своих записках: «Когда церковь была построена, и прошло несколько лет, в кои она, во славу Господню, поражала благочестивые умы всего мира своим великолепием простоты, нами, во главе Митрополии Молдавской, решено были ассигновать деньги – 2500 рублей, - на колокольню. Архитектор Гречаный признал возможным устроить ее, и попросил дозволения Епископа соорудить вдобавок, по желанию усердствующих, святой престол из красной чистой меди и серебряный ковчежец для святых мощей. 5 августа 1889 года престол был сооружен, весом в 5 пудов 37 футов чистой меди, и ковчежец в 7 золотников серебра. На постройку ушло 7 тысяч 756 рублей 62 копейки». 

Как видим, скуповатый старец Амвросий даже в воспоминаниях о церкви, построенной любезным его сердцу человеком, не смог не указать на стоимость храма.

Главный его вход находился с юго-западной стороны. Перед входом до сих пор находится большая арка из кирпичей с железными воротами. Ее авторство Гречаному не принадлежит. Арка была начата 20 апреля 1934 года по плану скульптора Сержиу Афанасиу. Арку установили, чтобы укрепить отверстие в земле. Скульптор Сержиу Афанасиу спроецировал ее по просьбе румынских оккупационных властей, - в то время Бесарабия была захвачена Румынией.

Конус, острый конец которого уходил глубоко в землю. Так выглядела и выглядит церковь села Конгаз. К концу конуса по бокам его ведет спиралевидная лестница. В самом верху (для нас – низу) церкви, на небольшом пространстве, установлен столб с колоколом.  Помещение церкви отменно сохранилось и до сих пор. Оно сухое, несмотря на то, что, как указывает один из источников, раньше «из глубины боковой пещеры струился чистый источник». Источник также приторно и елейно добавляет, будто то был источник, «утоляющий жажду бедных сирот, несчастных вдовиц и многих бесприютных старцев». Именно приторно и елейно. В селе Конгаз за все двадцать лет существования источника (позже он высох) не было ни одной вдовы и ни одного бесприютного старца. Селяне всегда заботились о своих родителях. Поэтому водой могли пользоваться кто угодно, только не вдовы или беспризорные старцы, которых в Конгазе попросту не было.

По прошествии десяти лет после окончания строительства церкви скульптор Николай Гречаный высочайшим указом за заслуги перед отечеством в области градостроения, архитектуры и зодчества, получает дворянский титул, пожизненную ренту и орден святого Владимира второй степени. Его вызывают в Одессу, его принимает губернатор. На Гречаного вновь с восхищением смотрят женщины: он молод, он все еще красив, он уже богат. По собственному проекту он строит дом поблизости от Конгаза, и получает от собрания селян землю при этом доме. Усадьба Гречаного до сих пор считается памятным местом Молдавии. Только в прошлом году ее посетило свыше ста семидесяти тысяч туристов из более чем тридцати стран мира. Пятнадцать леев, или один доллар – за такую сумму вы можете пройтись по усадьбе знаменитого скульптора, полюбоваться двухэтажным домом, посидеть в Эоловой беседке Гречаного. С гидом – в два раза дороже.

По прошествии десяти лет после открытия церкви на юбилей храма прибывают гости из Патриархии Московской.  Скульптора чествуют, а храм села  вносят в святцы. Гречаный принимал в торжествах самое активное участие, весь день ничего не ел, и потому, когда они с Кондорогло вечером выпили в доме сельского головы, совершенно опьянел. Чувство это было ему противно, потому Николай, собравшись, попрощался и поехал к себе домой. Уже там, в спальне, он отчетливо понял, что в жизни его ничего не изменилось. Да, он гений, но тоска, удушливая тоска, догнала его вновь. Сначала он отпугнул ее возней в земле, строя церковь, потом – довольствовался тем, что все-таки выстроил этот великий храм. Сейчас, он, Николай Гречаный, остался в постели один. Обнаженный, он лежал как раз напротив мысли о том, что смысла так и не нашел. Страх перед тоской вновь охватил его, и Николай, вскочив, одевается и выбегает во двор.

   - Что, что, что?!!! Что мучает меня, что?! – хрипит он, стиснув зубы и кулаки.

Высоко в небе за его отчаянием наблюдает звезда Авеста, которая видна над Молдавией только четыре дня в году. В углу двора тихонько шелестят листья виноградной лозы, которую Николай посадил, едва купил этот дом. Из будки за беснующимся хозяином тревожно наблюдает собака.

   - Я бы посоветовал тебе завести от скуки собаку, если бы у тебя уже не была одна, - скажет Николаю на следующее утро сельский голова. – А вообще я полагаю, что тоска твоя необъяснимого свойства. Что-то вроде болезни, которую не излечить. Научись жить в муках, найди в них что-то стоящее, не беги от себя.

Но слова эти Николай услышит завтра, а этой ночью он, отчаявшись, готов наложить на себя руки. Гречаный подходит к колодцу, и глядит в мутное зеркало на его дне. Собственное отражение чудится ему чем-то омерзительным, дьявольским.

- Ну, уж нет! – кричит он отражению. – Сегодня ты меня не получишь! Я буду бороться, слышишь, бороться!

Гречаный с ненавистью плюет в колодец, и спешит в дом. Он вспомнил об уговоре с Мазаракием, и принял решение. Сердце его вновь посетила надежда.

Путешествие Николая Гречаного

Следующим вечером Гречаный идет по дороге от Конгаза. Днем он последний раз пообедал в селе, и попрощался с Кондорогло. Тот, узнав о намерении Гречаного странствовать, рассмеялся:

   - Ты вечно бежишь, бежишь, бежишь! Бежишь к неведомой цели. Каково же будет твое удивление, когда эта цель окажется тобой! – сказал он на прощание Николаю, и сунул ему в руки посох.

   - Я не хромец, - отказался Гречаный.

   - Возьми, - настоял Кондорогло, - при помощи этого посоха ты можешь совершать удивительные вещи.

   - Я не верю в колдовство, - устало говорит Гречаный, принимая подарок.

   - Ты не веришь в то, что только что сказал, - бросает Кондорогло, - а вот в колдовство ты веришь.

Гречаный, признав, что его друг оказывается в который раз прав в их спорах, выходит из села. Кондорогло нежно глядит ему вслед. Постепенно лицо сельского головы меняется, и глаза его начинают гореть. Пламя, пахнущее серой, пожирает тело несчастного, и Кондорогло исчезает. Ибо Кондорогло – это сам Дьявол, принявший человечье обличье, чтобы подружиться с самым талантливым архитектором на Земле.

А Николай спускается к реке, и переходит ее по броду, который не глубже полуметра. Спустя час пути он видит большой дом с открытыми воротами, окруженный домами поменьше.

   - Но ведь за рекой домов не было, - удивляется Гречаный, - а я проезжал здесь  всего три дня назад!

Ему хочется пить, и Николай сворачивает от дороги к домам. В каждом дворе есть колодец, но все калитки закрыты. Распахнуты ворота только у самого большого дома, куда Николай и идет. Чем ближе он подходит, тем громче раздается чудесная музыка. Архитектор с посохом заходит во двор, набирает ведро воды и пьет.

   - Вкусная? - спрашивает голос.

   - Да, спасибо, - виновато отвечает Николай, - вы уж простите, что не стучал.

   - Это ничего. Пей на здоровье. Если хочешь отдохнуть, сядь в тени.

Гречаный поднимает голову и видит: на втором этаже дома распахнуто окно, а в комнате играет на пианино человек простецкого вида, обутый в постолы (молдавский аналог лаптей, делается из кожи – прим. автора). 

   - Почему ты смотришь так, будто никогда не видел людей? – спрашивает Человек в Постолах.

   - Вы обуты несколько странно, - мямлит Гречаный.

   - Я обут так, как мне удобно, - резонно отвечает Человек в Постолах.

   - Почему все дома вокруг пусты? – меняет тему разговора архитектор.

   - Они пусты потому, что колодцы пусты, и у людей нет воды. Вот они и перебрались отсюда.

   - А почему колодцы опустели?

   - Люди не пускали прохожих к колодцам. Постоянно закрывали двери, - захлопывает крышку пианино Человек в Постолах, - никому не давали напиться. Вот колодцы и опустели. А у меня всегда открыто, и потому всегда вдоволь воды.

   - Значит ли это, что двери дома надобно всегда оставлять открытыми? – вслух спрашивает  себя Гречаный.

   - Именно, - весело отвечает ему Человек в Постолах, и спрашивает, - Надумал ты отдохнуть, странник?

   - Я иду всего лишь час с небольшим, - говорит Гречаный, - и не знаю, куда приду, если стану отдыхать через такие короткие промежутки времени.

   - Это смотря куда ты идешь, - резонно замечает Человек в Постолах, и подходит к окну, - так куда ты идешь, странник?

   - Я, скорее, иду не куда, а к чему, - отвечает Гречаный. – Я ищу голову визиря Мазаракия, казненного турецким пашой из Бендер. Ты, случайно, ничего не слышал об этой голове?

   - Кто-то говорил мне, - припоминает Человек в Постолах, - что видел где-то седую голову с глазницами, полными соли. Будто та катилась по дороге, и жаловалась, что уже несколько сотен лет не может найти свое тело.  Будто она обречена на вечные странствия. Будто существование ее потеряло всякий смысл.

   - Как и я, - мрачнеет Гречаный, - у нас много общего… Что ж, спасибо тебе, Человек в Постолах. Я, пожалуй, пойду.

Человек в Постолах снова открывает пианино, и играет. Гречаный, уходя, оглядывается.

   - Эй, - хохочет ему вслед Человек в Постолах, - если у вас много общего, может ты и есть та самая голова визиря Мазаракия?!

   - Для гостеприимного хозяина ты, пожалуй, чересчур остер на язык! – с досадой сплевывает Гречаный.

   - Это так, - кричит ему Человек в Постолах, - только уверен ли ты, что я и есть здесь хозяин?

Глядя в спину удаляющегося Гречаного, Человек в Постолах ухмыляется, и принимает свое истинное обличие Дьявола. Он принимает твердое решение запутать Гречаного в пути, и не дать страннику уйти из Конгаза навсегда. Дьявол действует так не по злобе.  Он боится потерять лучшего друга.

А Гречаный спешит уйти от странного дома со странным хозяином, - Человеком в Постолах, - который, вроде бы, и не хозяин дома с открытым окном и пианино.

   - Слабодушный я человек, - шепчет он себе, - совсем слабодушный.

И, убаюканный своими мерными шагами, постепенно засыпает на ходу. Пока ноги Николая шагают, а разум его отключен, посох в руках архитектора слегка сворачивает влево, потом еще чуть-чуть, еще, и вот уже Гречаный идет в обратную сторону, и не замечает этого, когда просыпается.

   - Здравствуй! – кричит ему женщина у большого дома с открытой дверью.

Гречаный оглядывается, и замечает, что неподалеку от дома – много маленьких домишек, все, как один, с закрытыми дверьми. В каждом дворе – колодец, полный воды, переплескивающей через край.

   - О, силы небесные! – в ужасе говорит себе архитектор – странник, - неужели же я попал в ту же самую деревню?!

   - Не пугайся, бродяга, - утешает его женщина, - многие путают нашу деревню с той, что в двух часах ходьбы от нас, с той, где живет Человек в Постолах.

   - Есть ли у тебя вода, женщина? – спрашивает Гречаный.

   - В моем колодце всегда пусто. Я всегда держу двери открытыми, и во двор мой заходят все проходящие мимо. Они-то и выпили воду из моего колодца.

   - Значит ли это, что двери дома не стоит отпирать? – спрашивает себя Гречаный.

   - Присядь, отдохни, - предлагает ему женщина.

   - Не могу, - отказывается Николай, - я и так слишком часто останавливаюсь в пути.

   - Разве ты не слышал, что земля круглая и вертится? – удивляется женщина.

   - Конечно, слышал, - с достоинством отвечает архитектор, - я же образованный человек!

   - Образованные люди по дорогам не шатаются, - улыбается женщина, и снимает красный платок с головы.

Николай видит, что она красива, и без платка выглядит значительно моложе.  Он не хочет спорить с женщиной, и потому молчаливо соглашается с тем, что она назвала его бродягой.

   - Так вот, - говорит женщина, комкая платок, - если ты сядешь, и никуда не будешь идти, ты все равно придешь, куда тебе нужно, потому что земля принесет тебя. Она круглая, и вертится.

   - Движется и место, на котором я сижу, - сухо возражает Гречаный.

   - Уцепись за небо, - возражает женщина, и спрашивает, - что общего между Землей и женщиной?

   - Обе жаждут семени, - отвечает Николай.

   - Миф о том, что земля жаждет семени, придумали вы, мужчины, - негодует собеседница Гречаного. – На самом деле она стонет от того, что вы, пахари, каждую весну вспарываете ей брюхо.

   - Ты клонишь к тому, что и женщины семени не хотят? – спрашивает Гречаный.

   - Конечно. Но разве с вами, самцами, совладаешь? – женщина хмурится и меняет тему, - чего ты ищешь, бродяга?

   - Голову визиря Мазаракия, - говорит Гречаный.

   - Я слышала про какую-то голову, - вспоминает женщины, - которая, якобы, все катится да катится по дорогам, и ищет тело. Зачем она тебе, у тебя, вроде, своя голова на плечах. Или чужая?

   - Когда я найду эту голову, и принесу ее хозяину, я обрету смысл своего бытия, - объясняет Николай.

   - Смысл твоего бытия – Я, - говорит женщина и пристально глядит в глаза Гречаному.

Николай пытается обнять ее, но женщина бьет его по лицу.

   - Ты меня не понял, - констатирует женщина, и уходит со двора, бросив, - смысл твоего бытия я, я – женщина, стало быть, смысл твоего бытия – женщина.  Лучше ее ищи.

   - Непременно, - обещает Николай, - только вот найду сначала голову Мазаракия.

И вновь отправляется в путь.

Гречаный решает идти по берегу реки, чтобы не сбиться с пути. Плески рыб, шум течения убаюкивают его, и четыре дня он бредет как во сне. Хотя нет, решает он, это, скорее, тупое оцепенение. Наконец, он не выдерживает, и падает прямо у воды. Ему снится голова визиря Мазаракия.

   - Где же ты? – с тоской спрашивает Николай ухмыляющуюся голову. – О, где же ты, злосчастная?

   - Я, - смеется голова, -  как всегда при хозяине.

   - Что ты хочешь этим сказать?! – пробуждается во сне Гречаный.

Но теперь ему снится уже не голова. Николай, лежа на берегу реки, видит во сне, как навстречу ему придвигается женская фигура. От пытается позвать ее, но на этот раз просыпается по-настоящему, и долго сидит, глядя  как река несет палые цветы.

   - В трехстах милях выше течения, - говорит кто-то у него за спиной, - есть цветочная ферма. Недавно там был ураган, вот все цветы из земли и вырвало.

   - Река, будто влюбленная, преподнесет их океану, - пытается отогнать страх красивой фразой Николай, и оборачивается.

Над ним возвышается Человек в Постолах.

   - Зачем вы преследуете меня? – срывается на крик Гречаный.

   - Я? – удивляется тот. – Но я живу здесь неподалеку, и вот, спустился к реке, набрать лепестков для своей жены. Не хотите заглянуть к нам?

Гречаный, недоумевая, принимает приглашение. Вместе с Человеком в Постолах они принимаются вылавливать лепестки из воды. Николай поначалу собрался лезть в воду.

   - Нет, что вы! – предостерегает его Человек в Постолах. – Вы никогда не наловите цветочных лепестков, если будете вести себя так неосмотрительно. Это крайне пугливые создания, друг мой. Видите? Один всплеск, и вокруг уже нет лепестков. Глядите, как это делается.

Человек в Постолах вынимает удочку, и насаживает на крючки необычный светящиеся горошины.

   - Эта наживка – женское дыхание. Лепестки клюют на нее лучше всего. Я попросил жену подышать мне на ладони, а потом уж скатал ее дыхание. Вот увидите, улов у нас будет большой.

И вправду, через час Гречаный и Человек в Постолах идут к дому с огромными мешками лепестков роз. У порога их встречает  Женщина с Белыми Волосами.

   - Да, да, - улыбается Человек в Постолах, - мы так долго соседствовали, и были так одиноки, вот и решили пожениться.

Хозяева и гость едят и пьют вдоволь, после чего женщина просит Гречаного рассказать, что же он ищет на самом деле, и какова она, эта голова визиря Мазаракия. Николай объясняет, вспоминает последние десять лет свой жизни, а под конец приводит свой сон.

   - Значит, голова сказала, что находится при хозяине? – задумчиво спрашивает Человек в Постолах. – Может быть, вам стоило поискать ее где-то в земле рядом с телом этого вашего Мазаракия?

   - Увы, я не нашел ее там, и не нашел где-либо еще, - разводит руками Николай, - мне, пожалуй, стоит продолжить странствия и смириться.

   - Для смирения ты чересчур раздражительный, - смеется Человек в Постолах, и поднимается из-за стола.

Гречаный благодарит за угощение, и, попрощавшись, уходит.

   - Если головы нет рядом с ним и на нем, - кричит ему вслед Человек в Постолах, - может быть, она в нем?

   - Что ты имеешь в виду? – останавливается осененный Гречаный.

   - Голову ему могли зашить в живот, - подсказывает женщина.

   - Но почему он тогда не сказал мне об этом? И почему тогда не знает, где его голова? – удивляется Гречаный.

   - Об этом подумай сам, - смеется хозяин.

Гречаный в спешке возвращается в Конгаз, где с удивлением узнает о том, что отсутствовал семь лет, а не семь дней, как ему казалось. Срочно заказав быстрейших лошадей, Николай заходит в гости к Кондорогло, но там его ждет печальная весть.

   - Михаил умер через год после вашего ухода, - плачет жена с сельского головы, - и просил передать вам вот это.

Николай молча берет конверт, который разворачивает лишь в пути, будучи под Кишиневом. На листке из конверта написано:

«Он не увидел, что его голову зашивают в живот потому, что у него не было головы, и, стало быть, не было глаз, которыми он мог это увидеть, дурачина ты этакий!».

Гречаный смеется до самого конца пути, Мазаракиевской церкви. Смеется он и там, вспарывая живот мумии Мазаракия, и вытаскивая оттуда негодующую голову.

   - Ну, что ты плюешься? – улыбается Гречаный, когда голова Мазаракия водворена на свое место.

   - Тебе бы напихать полный рот собственной требухи, да еще пропитанной какой-то ароматической дрянью! – ворчит помолодевший Мазаракий. – Что ж, свою часть уговора ты выполнил, хоть и не без посторонней помощи. Теперь моя очередь.

   - Я слушаю, - сжимает кулаки Гречаный.

   - Ступай обратно в Конгаз. По пути зайди в дом Человека в Постолах, и пробудь там сто дней. После этого выйди из приютившего тебя дома, и отправляйся в Конгаз.  Там ты  найдешь Нечто, что заставит тебя забыть о твоих терзаниях.

   - Я могу верить тебе? – последний раз усомнился Николай.

   - А что тебе еще остается? – зло и весело кричит Мазаракий.

Визирь ложится в гроб, и Гречаный кладет крышку его на место. Покойный визирь, наконец, умирает.

Николай Гречаный возвращается в дом Человека в Постолах, который принимает его безо всякого удивления, и дает ему кров на сто дней. По прошествии этого срока архитектор идет в Конгаз, куда и вступает в 1994 году. У сельской мэрии он натыкается на невысокую девушку, которая спрашивает его:

   - Не ты ли моя Великая Любовь?

   - Кто ты? – глядит ей в лицо Николай.

   - Сантана. Меня зовут Сантана.

История дьяволицы Сантаны

Дьяволы обитают в Кишиневе в строго отведенных для них местах. Повелось так с 70-хх годов 20-го века, когда, при строительстве новых районов, перед властями города остро встал вопрос размещения дьявольского племени. Селить их рядом с людьми совет министров МССР счел нецелесообразным, поскольку люди своим плохим примером часто убеждали чертей в том, что заключение стандартной сделки с душой, с людьми попросту глупо. Нет смысла покупать то, чего нет. А выселить чертей за пределы городских предместий власти тоже не решились: уж больно много шуму подняли бы правозащитные организации Запада по радиостанциям, старательно глушившимся радистами специального центра, расположенного в городской водокачке.  И когда городские чиновники совсем уж было отчаялись сделать что-то с чертями, коих в Кишиневе развелось немало, в городской совет с рационализаторской идеей обратился молодой архитектор Куйбышев, чьи именем в благодарность позже назвали одну из улиц столицы. План его был таков: расселить чертей в домах с маленькими комнатками  (так называемых малосемейках), со всех сторон окруженных зданиями, где живут люди. План его был принят и утвержден первым секретарем ЦК Компартии Молдавской ССР Иваном Бодюлом.

   - Ты все это предложил, тебе и строить! – сказал он студенту пятого курса факультета архитектуры Политехнического университета Сергею Куйбушеву.

Польщенный студент вытянулся, ожидая, кроме почетной грамоты, получить еще и пост начальника новостройки.

   - Поручаю тебе стать энтузиастом ударной молодежной стройки! – закончил разговор Бодюл, и, похлопав по плечу Куйбушева, вышел из кабинета.

Все четыре месяца стройки пятикурсник, помешивая бетон, проклинал стройку, первого секретаря, себя, выбор профессии, и свою инициативность. Поэтому дома, которые построили для дьявольского племени, получились кривыми и неровными, как удары сердца архитектора. После, когда начались отделочные работы, рабочие удивлялись, что им никак не удается выровнять полы, или стены, даже отштукатурив их как следует .  Подъезды пятиэтажных зданий получились темными и чересчур узкими. На один этаж была одна душевая комнатка и один туалет. Крышу настелили плохо, и весной на ней плавали озерные лилии и ряска. После того, как Молдавия в тысячный раз за последнее тысячелетие стала независимой, о муниципальных домах для чертей забыли. Забыли и о самих чертях, - новые городские власти принимали их за обитателей рода человеческого из бедных кварталов.

В одном из таких кварталов по улице Димо родилась дьяволица Сантана. Мать рожала Сантану на крыше, куда забрела собрать немного ряски для летнего витаминного супа. Схватки начались внезапно, воды отошли быстро, люк в подъезд захлопнулся, и Ангелине, матери чертовки, не оставалось ничего, кроме как присесть в воду и понадеяться на милосердие божье. Крики женщины ничьего внимания не привлекли: в бедных кварталах на улице Димо постоянно кто-то кричал. Кого-то грабили, кого-то убивали, где-то громко ссорились пьяные. Несмотря на это, Ангелина кричала, - не в надежде позвать на помощь, нет, - женщинам, даже если они дьявольского племени, свойственно кричать при родах.  

Ну, а младенцы любого рода-племени, тоже кричат, едва родившись. Поступила так и Сантана. Едва вывалившись в толщу мутной воды из разверстого нутра матери, девочка завопила, что есть силы, и лужа вокруг Ангелины пошла пузырями. Ослабевшая женщина успела подхватить ребенка, и подтолкнуть на поверхность. Так делают киты, дельфины, и другие водные млекопитающие. Таким образом, дьяволица Сантана родилась немного дельфиненком, немного китенком, и чуточку дьяволицей. Мать ее, глядя, как ребенок безмятежно плавает на поверхности воды, прослезилась и испустила дух.

Так умерла первая мать Сантаны.

Вторая мать дьяволицы Сантаны, старушка, жившая на первом этаже дома, нашла ребенка, случайно заглянув на крышу. Что толкнуло ее взбираться на пятый этаж с больными-то ногами, старушка никому объяснить позже не смогла. Но, едва она открыла люк, поток грязной воды хлынул вниз, и маленькая Сантана, три дня проведшая в воде и питавшаяся остывшим молоком своей первой умершей матери, очутилась на лестничной площадке. По закону кварталов бедноты все, что найдено тобой, тебе принадлежит. Это хорошо, но это же и плохо, потому как иногда то, что найдешь, не всегда хочется забрать. Проклиная судьбу и случайность, вторая мать дьяволицы подобрала ребенка, и дала ей имя Сантана. Девочку назвали в честь гитариста, чей портрет висел над умывальником старушки. 

Девочка росла смышленая, и вторая мать нарадоваться на нее не могла. Старушка все ждала, когда Сантане исполнится тринадцать лет, и ее можно будет забрать из школы,  и пошить ей красивое платье, и приводить к ней мужчин, потому что их, мужчин, приводили ко всем девочкам бедного квартала, - дьявольского ли племени, людского ли, - когда тем исполнялось тринадцать лет. На этом можно было неплохо заработать, а деньги старушке были нужны. Ведь она собиралась, когда Сантане исполнится восемнадцать лет, выдать ее замуж за порядочного человека, который сделает ту матерью семейства и добропорядочной дамой. До тринадцатилетия же девочки старушка зарабатывала на свою с Сантаной жизнь тем, что продавала окрестным алкоголикам спирт на разлив. В окрестности алкоголиками были все, поэтому дела шли неплохо. На закуску старушка бесплатно подавала одну восьмую часть бублика. Другие торговки спиртным так деньгами не швырялись. Но эта старушка была очень доброй женщиной. В каждом углу комнатушки, где она жила с девочкой, стояло по клетке с канарейкой внутри. Птицы пели по утрам, в полдень, и ночью. Соседи не жаловались на шум: ночью в доме постоянно кричали, дрались и ссорились.

Сантана выросла очень миролюбивой девушкой.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, старушка пошила девочке хорошее платье, и привела мужчину, которого нашла у дороги за домом. Она провела их с Сантаной на крышу, которая к тому времени высохла, пожелала им приятной ночи, и закрыла люк. Мужчина начал раздевать девочку, а та, закрыв глаза, испытала второе рождение. Когда клиент разделся сам, девочка наклонилась, и мужчина закрыл глаза, предвкушая. Сантана дернула люк, на котором стоял клиент, и глянула вниз.

   - Если ты не хотела, зачем тогда?.. – только и успел прошептать он, после чего умер.

Голова у него была разбита, и Сантана, стараясь не смотреть на кровь, спустилась на первый этаж. Постучалась в дверь старушки, та открыла.

   - Так быстро? Давай деньги.

Девочка молча взяла вторую мать за руку и повела наверх. Стояли они долго, и, наконец, старуха, вздохнув, сказала, что надо бы вытащить тело из подъезда, и бросить на улице. Наклонившись, она взяла труп за ноги, и попросила Сантану ухватиться за воротник. Девочка столкнула старуху вниз, и та умерла от перелома шеи.

После этого Сантана плакала всю ночь, а на следующий день, на деньги, найденные в комоде старухи, купила торт и свечи. Вечером она отпраздновала свой день рождения.

   - Почему я их убила, ведь могла бы просто убежать? – спросила она себя, и какой-то голос сказал ей:

   - На то ты и чертовка, милая, чтобы быть злой.

   - А разве они не злые?

   - Верно, - хохотнул голос, - они злые, и ты поступила с ними так, как они того и заслуживают. На то ты и дьявольского племени.

Успокоенная, Сантана доела торт, и погасила свечи. Огарки она положила в карман платья, до следующего дня рождения. После девочка легла спать. Но уснуть не получалось: признавая, что голос прав, она не понимала, зачем он после толкового объяснения добавил:

   - На то ты и дьявольского племени.

Неужели я все-таки неправильно поступила, думала Сантана, пытаясь понять, что ее так мучит. Неужели я все-таки должна была убежать? И зачем тогда поднималась с ним на крышу, если не хотела этого? Может, думала Сантана, я в глубине души хотела?

   - Нет, - уверенно ответила она, и продолжила, - но раз поднялась, значит, чего-то хотела? Точно! Хотела сделать это – хотела вырвать из-под его ног люк, хотела убить его. И раз не убежала после всего этого, а привела наверх вторую мать, значит, хотела убить и ее.

Это не то, чтобы опечалило девочку: она еще толком не понимала, что такое смерть или убийство, и справедливо полагала, что чужая смерть не волнует. Совесть не мучила Сантану. Но она не понимала, что же не дает ей спать, и решила получить ответ на это, сходив в церковь.

   - Отец мой, я дьяволица, - сказала она бородатому священнику старенькой, византийских еще времен, церкви в центре Кишинева.

   - Грех твой невелик, дитя, - ответил он, - если это вообще грех. Я же не грешен тем, что родился черноглазым.

   - А еще я убила двоих человек, вернее, - поправилась Сантана, - одну старую дьяволицу и человека. Но совесть меня не мучает. И меня вовсе не мучает то, что совесть меня не мучает.

   - А что?

   - Что-то другое. Я волнуюсь, я не сплю по ночам, я хочу раствориться в чем-то, может быть, в море, и унестись с водой, или в воздухе, и тогда – с ветром, я…

   - Дитя мое, - осторожно положил священник лапищу на плечо девочки, - ты созрела для большой любви, но еще не встретила ее. Это-то тебя и мучает.

   - Вот как, - прошептала Сантана.

   - Это все равно как понять, что ты можешь летать, а крылья у тебя еще не выросли, и еще неизвестно, когда вырастут, - снисходительно пояснил священник. – И вообще, могут не вырасти.

Сантана уходила с церковного двора с глазами, полными слез. Она чуточку боялась того, что вскоре ей предстоит, по словам священника, испытать; чуточку благоговела перед этим странным и непонятным ей до сих пор чувством, любовью чуточку надеялась, что вот-вот встретит его, свою настоящую любовь, прямо здесь, прямо сейчас, за поворотом, у магазина «Мелодия», где старые пластинки печально кашляли на полках антикварного отсека; чуточку уже ненавидела его, эту свою ожидаемую любовь – ведь еще до встречи он причинил ей боль и страдание. 

   - Боль и страдание, вот что твоя ненаглядная любовь, - насмешливо пояснила ей дальняя родственница, моложавая еще дьяволица, к которой Сантана зашла попрощаться перед долгой дорогой. – Только боль и страдание.

   - Мне все равно, - возразила Сантана, - мы, дьяволы, и ты это хорошо знаешь, тетушка, невосприимчивы к боли, равно как и к наслаждению. Пламя нас не греет, и не обжигает. Но просто есть, и все тут.

   - Значит, - задумчиво произнесла тетка маленькой дьяволицы, - боль причинять будешь ты, а это подчас еще больнее, чем испытать ее самому.

   - Это все слишком сложно для меня, - улыбнулась Сантана.

   - Вырастешь, поймешь, - сухо сказала тетка, и попрощалась с племянницей.

Сантана вышла в центр города, полюбовалась голубями над колокольней, вдоволь напилась святой воды, - а разговоры, будто черти такой воды боятся, всего лишь сказки для дураков, - и пошла на восток. Через час пути она была уже за городом.

   - Куда ты идешь, деточка? – спросил ее из окна машины пожилой мужчина. – Город ведь в другой стороне. Родители твои, верно, беспокоятся.

   - У меня их нет, - скорей из вежливости ответила Сантана.

Ей было не до незнакомца, она следила за тем, как большая серая туча над Ботаническим садом догнала, и собралась проглотить маленькое белое облачко. Сантана боялась, что облако не сумеет улепетнуть. Незнакомец выходит из машины, и, мягко обнимая дьяволицу за плечи, садит ее в машину.

   - Пристегни ремень, - просит он ее, и заводит автомобиль.

   - Куда мы поедем? – спрашивает Сантана, пристегнувшись.

   - До того парка, - показывает мужчина в стекло.

   - Почему именно туда?

   - Там мы остановимся, и переспим.

Сантане нет нужды объяснять, что такое переспать, любая дьяволица лет с десяти, если она только росла в кварталах для бедноты, объяснит вам, что это такое, и теоретически, и практически. Но дьяволица не боится, потому что она – дьяволица, а он – всего лишь мужчина человеческого племени. Мужчина и знать не знает, кто на самом деле девочка, которую он посадил в свой автомобиль, но что-то он чувствует, и понимает – Эту нужно убедить.

   - Нутром чую, - усмехается он, - что есть в тебе какая-то загадка. Что-то необъяснимое и волнующее, что есть только в девочках, начинающих созревать. Ты хочешь, а сама не знаешь чего. А я знаю.

   - Переспать? – презрительно спрашивает Сантана.

   - О, нет, - поспешно открещивается мужчина, - вернее, переспать ты хочешь, но это следствие. Ты жаждешь влюбиться.

Поразмыслив, Сантана отвечает:

   - Ты прав.

   - Нехорошо говорить старшим «ты», - говорит мужчина, и включает дворники: пошел дождь.

   - Нехорошо соблазнять маленьких девочек, и особенно нехорошо делать это пожилым мужчинам с пузом, - парирует Сантана.

   - Тебе палец в рот не клади, - смакует мужчина безобидную присказку, ставшую двусмысленной в его полном, приятном рту, и тормозит машину.

Сантана поднимает руки для защиты, но он успокаивает ее:

   - Нет, нет. Так разговаривать просто лучше. Итак, ты ищешь любви, вернее, ждешь ее, двигаясь ей навстречу. Ты так думаешь, по крайней мере. Но позволь спросить: а ты уверена, что идешь в нужную сторону, только честно?

   - Нет, - принимает условия игры Сантана.

   - Значит, - развивает мужчина мысль. – Куда бы ты ни пошла, ты всегда на какую-то долю вероятности идешь не в ту сторону. И кого бы ты ни встретила на пути, он может оказаться вовсе не тем, кого ты и в самом деле ищешь. Так? 

   - Увы, да, - говорит рано повзрослевшая дьяволица.

   - В то же время, из-за отсутствия стопроцентной гарантии верности выбранного тобою пути, человек, который может тебе показаться вовсе не тем, кого ты ищешь, он…

   - Может статься, именно тот, кого я ищу. – доводит дьяволица мысль мужчины до конца.

   - И значит… - взгляд незнакомца задерживается на груди Сантаны.

   - Давай лучше здесь. В парке все намокло из-за дождя. – сморит она вдаль.

Через час, одевшись, но не выходя из машины, Сантана задумчиво говорит:

   - Чтобы не упустить любовь, мне придется пробовать ее со всеми, кого я встречу.

   - Должно быть, - тяжело смотрит незнакомец в сторону. – Откуда мне знать?

   - Это явно не ты, - оценивает его Сантана, - тебе уже наплевать на меня.

   - Не совсем так, - протестует мужчина, - просто я опустошен. На некоторое время. Когда вновь соберусь с силами, мне будет не все равно.

   - Но меня рядом уже не будет, - уточняет Сантана.

   - Боюсь, нет, - пожимает плечами незнакомец и тормозит.

   - Ну, прощай, - кивает Сантана и выходит.

Машина уезжает, и дьяволица оборачивается поглядеть, как там облачко. Оказалось, оно сумело улизнуть от тучи, правда, чуть изменился его цвет, и облако потемнело.

С той поры Сантана странствовала по Молдавии ровно половину года.

Скульптор Гречаный и дьяволица Сантана

   - Меня зовут Николай, - подумав, говорит Гречаный, - и я не знаю, тот ли я, кого ты ищешь.

   - Если ты моя Любовь, - спрашивает Сантана, - то ответь мне на один вопрос.

   - Я слушаю.

   - Где же ты был столько времени?

   - Сколько именно?

   - Долгих полгода.

   - Целых шесть месяцев, - улыбается скульптор, и садится на бордюр, - это действительно много.

   - Целая вечность.

   - Ты еще не знаешь, что такое вечность.

   - Так где же ты был, любовь моя?

   - Я странствовал, я спал, я шел за миражами, меня приютил человек в Постолах, безголовый визирь Мазаракий прислал меня сюда, а мой друг Михаил Кондорогло проводил меня перед началом путешествия, которое длилось сто лет.

   - Ясно, - кивает Сантана, и садится рядом с Николаем.

Скульптор понимает, что для девушки, как для всех детей, сто лет ничего не значат. По крайней мере, значат меньше, чем целых полгода.

   - Ну, - просит он, - расскажи что-нибудь о себе, Сантана.

   - Я шла сюда долго, как уже говорила, - отвечает она, - и все искала свою любовь. Многие говорили, что это они, но оказывалось, что нет. Может, и ты не любовь.

   - Давай попробуем и узнаем, - улыбается Гречаный, - что может быть хуже неопределенности?

   - Хорошо, - соглашается Сантана, - только давай выйдем из села, здесь же много народу.

Когда они бредут за окраину, к церкви, Николай расспрашивает Сантану, что случилось с Молдавией за сто лет.

   - Я мало что знаю, - объясняет Сантана, - потому что мы, черти, мало интересуемся историей людей. Слышала лишь, что здесь восемнадцать раз менялась власть, что у нас много церквей, страна – бедная, но прекрасная, и что теперь мы не зависим ни от кого.

   - Вот как, - тянет Николай, - а что же ты можешь сказать о ваших знаменитых людях?

   - Последний, - вспоминает Сантана, - о ком нам говорили на уроках, это был знаменитый скульптор Гречаный.

   - Это я, - вдыхает сквозь сжатые зубы Николай.

   - Странно, - удивляется Сантана, - что человек прожил так долго. Обычно вы умираете, не прожив и ста лет.

   - Сколько же живете вы, черти? – интересуется Николай.

   - Чуть меньше, чем апостол Петр спит, когда утомится стоять у райских ворот, - отвечает Сантана, - что по вашему летоисчислению составляет ровно тысячу лет. Мы пришли. Раздевайся.

   - Что? – не понимает скульптор.

   - Раздевайся, - повторяет Сантана, - ты же сам говорил, нам придется пробовать, чтобы понять, ты ли моя самая большая любовь.

Николай останавливается и внимательно глядит на Сантану. Девочка шестнадцати лет, невысокая, с ярко-зелеными глазами. Худенькая, но пропорционально сложенная. С тремя небольшими шрамами на левой руке. Небольшая грудь. Длинные волосы. Глаза. Глаза. Мужчины. Сотни мужчин. И каждый из них – не та самая Великая Любовь. И еще глаза. Тучи отползают от солнца, и равнину вокруг Конгаза заливает белый, как обглоданные кости, свет. И единственное темное пятно на нем для Николая – Сантана.

   - А больше, - говорит он себе, - ничего и не нужно.

Скульптор берет за руку девушку, собравшуюся уходить.

   - Любовь это не то, что ты имеешь в виду, предлагая мне раздеться, - объясняет Гречаный. - Любовь это компромисс.

   - Значит, - грустнеет Сантана, - мне пора. Прощай.

   - Ты не поняла меня, - мягко объясняет Гречаный, привлекая ее к себе, - тебе больше никуда не нужна идти. Ты искала меня.

   - Значит…

   - Значит, - говорит Николай, - мы будем жить здесь. А теперь Сантана, послушай меня. Я, скульптор Николай Гречаный. У меня сто четырнадцать плохих привычек, я всего лишь человек, но с очень тяжелым характером, у меня нет ничего, и никого, кроме тебя, любовь моя, и единственный безумный поступок, который я совершаю, я совершаю сейчас -  беру тебя. А, может быть, это и единственный правильный поступок. Мы будем жить, мы поссоримся и не раз, не раз ты решишь, что искала другого, а я, - что мне нужна не ты. Но никогда не забывай того, что мы стояли здесь, и решили, что мы попробуем.

   - Значит, - недоуменно хмурится девушка, - мне все-таки пора раздеться?

Гречаный закатывает глаза, но замечает, что Сантана смеется. Он берет ее на руки, и весь мир смеется. Смеется дьявол в обличье Михаила Кондорогло, смеются Человек в Постолах, и его жена, смеется Мазаракий, и голова его смеется, долина у Конгаза смеется, и Солнце. И тогда Гречаный засмеялся, и унес свою Большую Любовь к дому в селе.

Послесловие

Скульптор Николай Гречаный и дьяволица Сантана прожили в селе Конгаз еще сто четырнадцать лет, после чего Николай не без горечи заметил, что организм его стареет, и недолго ему осталось до того дня, когда Бог позовет его на небо, и покажет ему ад, рай, и чистилище. А Сантана оставалась все такой же молодой и красивой, и три шрама на руке ее вовсе не портили девушку, напротив. Слава о ее красоте разнеслась по всей Молдавии. Женщины приходили к дому Николая и Сантаны, чтобы дотронуться до дьяволицы и обрести частицу ее красоты. Сантана никому не отказывала: злоба покинула ее сердце.

   - Скоро я умру, - сказал ей, заметив дряхление, Николай.

   - Ох, что за глупости?! – спросила Сантана, развешивая белье во дворе, - что это с тобой? У нас семеро детей, четырнадцать внуков, двадцать восемь правнуков, чудесный дом, и сад, и твои скульптуры в нем, нас уважают и любят, все идет хорошо - зачем же тебе умирать?  

   - Это не во власти людей, Сантана, - склонился к любимой жене Николай, - не умирать только из желания жить.

   - Неправда, - поджала губы дьяволицы, - как раз, если ты не хочешь, то никогда не умрешь.

   - О, - рассмеялся Гречаный, - тогда ни один человек на Земле не умер бы. Никогда.

   - Все так плохо? – спросила Сантана, глядя в сторону.

   - Погляди на меня.

Сантана повернулась, молча подняла подбородок Николая и долго глядела ему в глаза, а потом в лицо, а потом…

Мы предполагаем, что Сантана увидела: морщины у глаз, одряхлевшую кожу, старческие пятна на руках. Мы предполагаем, но ошибаемся. Сантана видела Николая Гречаного таким, каким встретила его у Конгаза в тот день, когда скульптор взял ее в дом, и обещал компромисс. Ведь она любила.

Вечером она идет к знаменитой церкви Николая Гречаного, и спускается по винтовой лестнице к самому куполу храма.

   - О Боже, - плачет Сантана, - боже, не лишай меня его, излечи меня от этого страха!

Но Бог молчит. Ему нечего сказать Сантане, и дьяволица, наплакавшись вволю, возвращается домой. Когда дьяволица выходит из храма, вслед ей раздается слабое гудения колокола: это воздух из подземных пещер раскачал его. Сантана принимает это за хороший знак.

Сантана и Николай Гречаный жили в доме по улице по улице имени Михаила Кондорогло, известного в прошлом сельского головы Конгаза. Комнат в их доме было четыре, и на каждой стене висел портрет визиря Мазаракия, которому Гречаный был благодарен за то, что обрел, по его подсказке, смысл бытия. Во дворе у них росла ива, - под ней Сантана Николая и нашла. Тот сидел, уронив голову, и думал о счастье, которое, как все реки, рано или поздно иссякает.

   - Ты не умрешь, - сказала Сантана, присев рядом, - я сделал все, что надо.

   - Что именно, и разве это в твоих силах? – спросил Николай.

   - Я же дьяволица.

Николай поверил жене и с тех пор не думал о смерти. На шестой день после разговора под ивой, когда Николай копался в огороде, а Сантана пошла к реке, к их дому пришла Смерть.

Смерть была в облике высокой, дородной женщины, в белом сарафане. На ногах у нее были соломенные сандалии, на голове – нелепая шляпа, какие надевают горожане, приехав в село отдохнуть. В руке у женщины Николай, вставший передохнуть, заметил книгу. Смерть, в этом ее обличии, можно было принять за мать семейства, привезшую детей к родственникам в деревню.

   - Не вы ли будете Николай Гречаный? – спросила его женщина. 

   - Это я, - улыбается скульптор.

   - Что ж, - говорит женщина, - нам пора уходить.

Гречаный изумленно смотрит на нее, и она объясняет:

   - Я смерть.

   - Вы, видимо, ошиблись, - говорит Николай. – Я никогда не умру. Не смейтесь, это так. Мне сказала об этом жена, а я люблю ее и верю ей.

   - Иди сюда, - властно зовет его Смерть, - и не бойся. Один поцелуй, и все. Ты ничего не почувствуешь.

   - Я иду, - медленно повторяет Николай.

Из-за угла дома за ними наблюдает Сантана. Она хочет подбежать к ним, остановить Николая, крикнуть ему, чтобы он убежал, но тело ее будто сковало, язык не поворачивается.

Николай идет к Смерти, и, крепко обняв ее, целует. Та делает шаг в сторону, но и скульптор следует за ней. Проходит минута, другая. Гречаный и Смерть, обнявшись, кружат на земле. Проходит еще несколько минут, и белая пелена прикрывает глаза Сантаны. Когда, наконец, пелена спадает, она может двигаться, и бежит к забору. Там лежит мертвая Смерть, и Николай печально гладит ее голову.

   - Бедняжка, - жалеет он, - мой поцелуй убил ее. 

   - Ваш поцелуй длился слишком долго, - злится Сантана.

Николай смеется. Он говорит жене, что та стала настоящей женщиной, если способна злится в такой ситуации.

Скульптор Гречаный и его жена, дьяволица Сантана, похоронили Смерть под ивой. А чуть позже в дупле дерева поселилась сова, которая оплакала Смерть.

Говорят, когда наступит Страшный Суд, Николай и Сантана встретят его на пороге своего дома, в селе Конгаз. До тех пор они никуда уходить оттуда не собираются.