Памятник королю Каролю издревле стоял на центральной площади Кишинева с той ее стороны, откуда в столицу Молдавии всегда приходили румыны. Они-то памятник Каролю и поставили. Кстати, Каролем его никогда не звали. Его имя было – Король. Но так как королем он и так уже был,  в Румынии его стали называть король Кароль Второй. Сегодня мы открываем вам неизвестный доселе факт: в Кишиневе находится не оригинал памятника, а его копия, выполненная по эскизам. Оригинал каменного Кароля Второго и не мог находиться в Кишиневе.

Он сбежал с женщиной.

Но об этом позже. Сейчас мы говорим о короле. Кароль не был румыном – венгерский принц, он был призван на престол Румынии, чтобы очистить страну от большевистской скверны и помочь движению чернорубашечников очистить страну от евреев и прочих нежелательных элементов. В то же время, он никак не мог замарать своей белой королевской рубашки. Вы понимаете, речь идет о том, что королю требовался хороший диктатор. В меру жестокий, в меру решительный, в меру сентиментальный, в общем, тот, кто расчистит конюшни, а потом уйдет, или умрет. 

Король Кароль Второй блестяще справился со своей задачей. И вот как.

Венгерские короли и их наследники издавна слыли искусными чародеями, и этот король исключением не был. Едва прибыв в Бухарест, где его открытый автомобиль осыпали цветами  ликующие толпы народа, Михай прошел во дворец, и закрылся в главной опочивальне. Слугам его было велено никого, даже жену короля, в течение трех дней в опочивальню не пускать, а еду оставлять у двери. В чем они все и поклялись на Библии. Один из слуг, Николае Згардан, что в переводе с румынского значит «намордник», слова не сдержал, и все время, пока Кароль находился в опочивальне, подглядывал за королем. Мы знаем об этом от самого Николае, который выпустил в 1979 году свои мемуары. Книга называлась:

«Разрушение памятника молчания или Бессарабские кости или чародейство в Бухаресте или Те дни, что оставили шрамы на теле нашей памяти или Воспоминания слуги короля Кароля Второго о чародействе монарха».

У румын всегда плохо получались названия. Что же касается остального, что есть в этой книге, то это – обычные мемуары слуги. Во всем, кроме тех самых трех дней. Книгу эту вы можете прочитать и сейчас. Один ее экземпляр есть в молдавской Национальной Библиотеке имени Н. Крупской. Она, книга, состоит из пятисот страниц текста, и у нее твердый переплет. Издана в количестве десяти тысяч экземпляров издательством «Конштиинца» (Бухарест). Обложка -  приятного зеленоватого оттенка.

Николае Згардан пишет: «Первое, что я увидел, когда оставил у опочивальни Его Величества столик с едой и напитками, был дым, выходящий из-под двери. Дабы спасти короля, в случае, если начался пожар, и, в то же время, избежать подозрений в соглядатайстве, коль скоро причиной дыма окажется не пламя, я тихонько прошел в соседний покой. Там в стене было небольшое отверстие, через которое я и мог наблюдать, все ли в порядке с Его Величеством. Я увидел, что король Кароль Второй стоял у большого рабочего стола черного дерева, и держал в руках стеклянный сосуд, напоминавший лабораторную колбу. Из нее шел густой дым, выходивший в комнату и стлавшийся по полу к дверной щели».   

Тут Николае Згардан немного ошибается. Сосуд, который он увидел в руках короля Кароля, вовсе не колба. Это хрустальный бокал, который издавна использовали члены венгерской королевской семьи для волшбы. После этой поправки обратимся вновь к рассказу очевидца. На странице 34 (второй главы), Згардан признается:

«Любопытство мое возросло необычайно. И утолить его (увы!) я мог лишь одним способом: изредка смотреть, что же происходит в комнате Короля. Оправдывал и оправдываю свой некорректный поступок лишь тем, что сохранил историю эту для потомства в назидание, и, стало быть, послужил орудием в руках Божьих».

На этом мы заканчиваем цитирование, ибо в воспоминаниях милейшего слуги довольно значительное место занимают оправдания его, прямо скажем, бесчестного поступка. Прибегнуть же к купированию мемуаров Николае Згардана мы не можем, так как это является прямым посягательством на положения Международной конвенции об авторском праве, подписанной в Вене на конференции «Интеллектуальная частная собственность и законодательство стран мира». Конвенцию эту подписали в 1964 году свыше ста пятидесяти стран мира, и четвертый пункт пятого параграфа ее гласит: «Всякий, использовавший в авторском тексте часть либо несколько частей текста, принадлежащего другому, не имеет права без согласования с автором заимствований изменять эти вставки либо цитаты, купировать их, либо изменять как-нибудь еще».

Согласование невозможно, так как в 1987 году Николае Згардан умер в 27-й городской больнице Ясс, куда был доставлен после того, как попал в аварию. Умер он, не приходя в сознание.

Итак, несколько часов слуга Згардан не видит перемен в комнате. Кароль Второй все так же стоит у стола, и все так же стелется густой дым из его бокала. Отчаявшись что-либо понять, Николае оставляет мысль о слежке , и решает постучать в дверь, спросить, не нужно ли чего королю. Он выходит из комнаты, подходит к двери, и видит, что дым стал зеленоватого оттенка. Николае моментально возвращается в комнату, и снова подглядывает. Идут вторые сутки волшбы.

  - Выйдешь ты, наконец, или нет?! – сердито спрашивает король, заглядывая в бокал.

  - Ваше Величество, - умоляет глухой голос из бокала, - оставьте меня! Я верно служил Вашей семье несколько веков назад, в Трансильвании. Кровь не дает мне покоя. Дайте же мне замолить грехи, оставьте меня!

Король Кароль смеется, и в этот момент, по признанию очевидца Николае Згардана, он просто великолепен. Пугающе великолепен. Королевская мантия развевается, хоть комната заперта, и ветра в ней нет. Огоньки свечей в дворцовой люстре дрожат от страха.

  - Выходи давай, Дракула! – давится от смеха Кароль Второй. – До чего же смешны твои причитания. Разве забыл, как во дворе твоем корчились на кольях турки? Как рубили головы врагам? Как купался ты в их крови, смешанной с туманом? Не смеши: кто почует во рту вкус крови и подержит ее там четыре дня и три ночи, никогда не станет прежним человеком. Выходи, Дракула, Влад Цепеш, князь Трансильвании, именем Дьявола говорю тебе, выходи!

И из чаши медленно выползает темная густая масса, которая затем поднимается вверх и, дрожа, принимает облик человека. Выглядит он вовсе не как злодей и душегуб Дракула, изображения которого есть в каждой деревенской избе на лубке: лоб его чист и высок, глаза мудры и печальны.  Человек этот статен и пригож лицом.

  - Теперь ты будешь называться маршалом Антонеску. – велит король. – Ты введешь в стране военное положение. Ты заберешь бразды правления из моих рук. Ты уничтожишь евреев, социалистов, большевиков, и всех, кто не поддерживает нас. Ты станешь любимцем народа. Наконец, для того, чтобы мы могли избавиться от тебя, ты ввяжешь страну в великую и кровопролитную войну, которую мы проиграем. После этого те, кто целовал тебе ноги, проклянут тебя. Мы расстреляем тебя и вновь заберем бразды правления.

  - Я повинуюсь, - грустно говорит князь Цепеш.

Слуга Николае Згардан в ужасе. Он, как и многие румыны той предвоенной поры, не прочь, чтобы коммунистов и жидов, интеллигенцию, и другую разную сволочь прижали, но – уничтожить? К тому же слуга Згардан знает маршала Антонеску – это добрейшей души человек, либерал, покровитель искусств и народа.

Король Кароль второй довольно улыбается и взмахивает рукой. В опочивальне появляется маршал Антонеску, явно не понимающий, что происходит.

  - Но… - удивленно начинает он, и, с очередным взмахом руки Кароля Второго, застывает.

Влад Цепеш нехотя подходит к маршалу и, вернувшись в черное Нечто, заползает в его рот.  Спустя мгновения маршал Антонеску говорит:

  - Я повинуюсь тебе, хозяин, и готов выполнить любую твою волю.

  - Ты слышал, что тебе нужно делать, - устало говорит Кароль, - ступай же и выполняй!

О дальнейшем мы рассказываем коротко, потому что это не интересующие нас мифы и легенды, а простые факты. За несколько лет в Румынии уничтожено 150-200 тысяч евреев. Боевиками фашистской организации «Железная гвардия» ликвидированы все либеральные министры румынского правительства. В стране то и дело вспыхивают погромы, организованные «Железной гвардией», созданной с благословения маршала Антонеску, вернее, князя Трансильвании Цепеша. Под предлогом наведения порядка, в стране вводится военное положение. Диктатором становится маршал Антонеску. В созданных для цыган лагерях гибнет около 40 тысяч представителей этого народа. Румыния становится союзницей Германии, участвует в нападении на СССР, и в захваченной Бесарабии уничтожают еще 150 тысяч евреев.  Германия проигрывает войну, маршала Антонеску расстреливают, король Кароль Второй  ненадолго возвращается к власти. Затем его изгоняют из страны. Конец справки.

Многие люди, знающие румын, как людей честных, спокойных, добрых и порядочных, недоумевали: как они могли с таким рвением участвовать в погромах «Железной гвардии», работе концентрационных лагерей? Как мог маршал Антонеску, человек добрейшей души, быть столь необъяснимо жестоким?

Ответ – в книге слуги Николае Згардана. Во всем виноват дух ужасного Дракулы (он же князь Трансильвании Влад Цепеш), который вселился в национального героя Румынии, маршала Антонеску.

Поэтому мы можем уверенно сказать, что обвинения Румынии в посильном участии в Холокосте – просто абсурд. Холокост, конечно, был,  но румыны и национальный румынский герой маршал Антонеску тут вовсе не причем. Это все колдовство. 

Совсем иная судьба, чем у изгнанного Кароля Второго, была у его памятника. 

Памятник королю Каролю Второму был высечен из гранита известным румынским скульптором Сержиу Афанасиу, который работал исключительно в камне. На вопрос почему, скульптор объяснял, что ему не нравится запах металла. Чем же таким пахнет камень, спрашивали его, что ты любишь работать с ним, и Афанасиу говорил, что у хорошего камня – запах прелых цветов, отчего он, скульптор Афанасиу, не может оторваться от камня, пока не закончит скульптуру.

Памятник королю Каролю Второму был изготовлен Сержиу Афанасиу в 1940 году по заказу муниципального совета Бухареста. Городские чиновники хотели отличиться перед молодым королем. Средства на памятник собрали следующим образом: двадцать пять процентов суммы пожертвовали купеческая и дворянская гильдии Бухареста, тридцать процентов выплатили девятнадцать еврейских семей, в обмен на безопасность при намечавшемся в тот год погроме, а оставшиеся деньги дали простые горожане Бухареста.

Собрать деньги с горожан оказалось делом непростым: поначалу в городских церквях  поставили специальные ящики с разъяснительными надписями, которые гласили: «деньги, брошенные сюда, пойдут на памятник королю Румынии Каролю Второму.» Но за месяц пожертвовали всего лишь 10 тысяч румынских леев, чего по ценам того времени хватило лишь на освещение в мастерской скульптора.

  - Презренные людишки, - бушевал в студии Сержиу Афанасиу, - не хотят жертвовать на искусство, - они готовы платить лишь «Железному легиону» за охрану своих жалких лавочек! Но в историю мы войдем благодаря мне, а не лавочкам!

Но обыватели Бухареста в истории мало что понимали, и уж тем более не желали туда входить. Тогда мэр столицы предложил блестящую, на его взгляд, идею. Старые надписи на ящиках содрали, и приклеили новые. На них было написано: «Сбор средств для бойцов «Железного легиона», раненных жидами и большевиками, и проходящих лечение в госпиталях Великой Румынии». Деньги потекли рекой. Но муниципальному совету они не достались. Активисты «Железного легиона» прошли по всем церквям и забрали ящики себе.

До тех времен, когда за отрицание Холокоста румынам будет грозить тюрьма (а случится это в 21 столетии) еще далеко. И скульптор Сержиу Афанасиу, как и  большинство подданных короля Кароля Второго, чародея и мага, с восторгом слышит весть о том, что средства, собранные на его работу, идут в помощь «Железному Легиону».

Спустя несколько дней он вступает в «Железный легион», а точнее – в его бухарестскую секцию «Архангел Гавриил», и получает членский билет за номер 7 435. Этот билет Сержиу сохранит до самого конца своей жизни. Афанасиу активно участвует в акциях «Железной гвардии» – марширует по улицам в черной униформе, громит магазины «пятой колонны», пишет статьи и очерки в национал – шовинистические газеты. В этот период своей жизни скульптор много пьет. Люди, знавшие его в ту пору, вспоминают о нем, как о настоящем подонке, – вечно пьяном, обрюзгшем громиле. Поэтому сейчас имя Афанасиу вычеркнуто из истории румынского искусства. Мы считаем это неоправданной мерой, - несмотря на то, что Сержиу был пьяным погромщиком, талант его был велик и непостижим. Позже мы уделим значительное внимание достоинствам Афанасиу как скульптора, а сейчас остановимся на его человеческих пристрастиях и пороках. В частности, непомерной любви к женщинам. Сержиу так увлекался ими, что в Бухаресте поговаривали, будто это Казанова двадцатого века, людоед, ненасытный истребитель женской плоти. Это не было преувеличением: каждый день в студию скульптора заходили дамы в черных вуалях, сошедшие с дорогих экипажей или выпорхнувшие из роскошных черных же автомобилей. Таково было требование художника к любовницам – одеваться исключительно в черное. Платье, белье, перчатки, обувь – все было черного цвета.

Кстати, сам Афанасиу носил одежду исключительно синюю.

Говорили, что пристрастие к черному цвету у него появилось после вступления в «Железную гвардию». Это не так. Как вспоминала его мать, Сержиу еще в школе проявлял необычайную склонность ко всему черному. Он даже дьявола полюбил больше, чем Бога, потому что у бога одежды белые.

  - Сержиу, с каких это пор любовь определяется цветом одеяния? – спрашивал господь скульптора, бормотавшего что-то над огромным камнем в углу мастерской.

  - С тех самых, когда по вашему соизволению я появился на свет, - нехотя отвечал Афанасиу и подходил к окну.

На улице у входа в мастерскую стоял экипаж, и Сержиу шел открывать двери. В помещение заходила дама в черном, и Афанасиу, следовавший за ней, набрасывался на женщину, даже не закрыв двери, и срывал с нее все. Бог тяжело вздыхал, и покидал своего любимца на некоторое время.

Из угла за ним молчаливо наблюдал памятник королю Каролю Второму – пока еще просто камень. Памятнику было довольно неудобно там, в камне, и он не мог даже пошевелить пальцами. Строго говоря, пальцев-то у него тоже не было, - пальцев в нашем с вами понимании. Но он, памятник Каролю, чувствовал их, и знал, что, представься ему такая возможность, он бы с удовольствием размял затекшие руки. А пока приходилось терпеть и сдерживаться, слыша страстные стоны столичной аристократки.

Удовлетворив похоть, - а страсти и любви он никогда и не испытывал, - Сержиу вставал с женщины, и некоторое время любовался белесым пятном на курчавых волосах в низу ее живота. Брюнетки стали ему надоедать, но блондинка в Бухаресте была, и остается, большой редкостью. Вздохнув, Афанасиу отходил от краснеющей дамы, и, не обращая на нее внимания, шел к камню. Схватив резец, он некоторое время снимал верхний слой с головы памятника Кароля Второго. Из камня уже виднелись уши. Ему не терпелось поглядеть на все, что происходит вокруг, но Афанасиу не спешил. Может быть потому, что «Железный легион», пьянки и женщины отнимали у него слишком много времени.

  - Шарль, дорогой, - ворковала женщина на постели, - что за прелестный аромат в вашей спальне?

Памятник скалился под руками Афанасиу. Тот морщился: он терпеть не мог замашек аристократок, в особенности, когда они, на новомодный бухарестский манер, называли его французским именем, с его собственным ничего общего не имевшим. Мужей этих женщин он не любил еще больше, хоть те и относились к нему дружелюбно и тепло.

  - Шарль, - звала женщины, - ну, что же вы молчите?

  - Меня зовут Сержиу, и фамилия у меня самая что ни на есть простецкая – Афанасиу, - рычит скульптор, не отрываясь от камня, - и зови меня так, как окрестили родители, шлюха. А если ты не шлюха, то какого дьявола делаешь в постели чужого мужчины сейчас, когда твой муж играет в идиотский бридж в каком-нибудь идиотском клубе?

Женщина смеется и бесстыже раздвигает ноги.

  - Муж в автомобиле, - улыбается она.

  - Что он там делает?!

  -  дет меня.

Афанасиу свирепо раздувает ноздри. Большой, но простой и грубый развратник, он очень нетерпим к утонченному разврату высшего общества. Муж в автомобиле, ожидающий жену у дома ее любовника, явно выше его понимания. Голый скульптор последний раз бьет по камню, открывая глаз памятнику Каролю Второму, подбегает к окну, распахивает его и орет во всю мочь:

  - Рогоносец! Проклятый рогоносец! Все вы – проклятые рогоносцы! Я, мать вашу, сын крестьянина, и крестьянин, и под землями у меня ногтя… тьфу, под ногтями у меня земля, и убирайся к дьяволу!

Машина отъезжает. Швырнув резцом в нее, Афанасиу яростно захлопывает окно, и возвращается к прозревшему памятнику. Тот с удовольствием любуется веселой женщиной, сожалея, что его второй глаз все еще закрыт. Спустя несколько минут прозревает и второй глаз. А когда Афанасиу мелким резцом наносит сеточку на зрачок памятника, зрение у того становится стопроцентным.

  - Что это у вас в углу, Ша… Сержиу? – спрашивает женщина.

  - Так, ерунда, - смущенно отвечает тот, и приступает к волосам памятника.

Каменный Кароль Второй  знает, что стоит в углу мастерской Сержиу Афанасиу: он не раз слышал, как скульптор признается себе, что пишет картину. Парадокс, но великий ваятель Афанасиу не мог нарисовать ничего стоящего. Статуи он делал великие, а картины у него получались отвратительные. Эта, новая картина, должна была открыть миру новую грань его таланта. Если он существовал, этот талант, конечно. В этом памятник королю сомневается: он уже кое-чего нахватался из бесед гостей Афанасиу, среди которых, кроме женщин, попадались и представители творческих кругов. И памятник знает: скульптор Афанасиу, режущий скульптуры из камней его родного края Трансильвания, - попробуй он рисовать картину, - будет также нелеп, как Толстой, возьмись тот писать стихи. Но Толстой был гений, и потому знал, что стоит делать, а что нет. Афанасиу же, при всех его достоинствах, дотягивал лишь до таланта, и потому бросался на все стены, какие видел поблизости. Но можно ли сравнивать писателя и скульптора?

Пока памятник Каролю Второму размышляет о самой возможности сопоставления писателей и художников, Афанасиу возвращается к ложу, и вновь бросается на женщину. После акта он скатывается с нее, и сильно хватает под животом. Несколько мгновений его лицо ужасающе спокойно и отвратительно, как неприятная маска африканского колдуна, подаренная ему в Замбии местным знахарем. Туда Сержиу ездил излечиться от душевной тоски еще в первую мировую войну, будучи студентом Бухарестской академии Искусств. Женщина испуганно лепечет:

  - Маньяк.. мне же больно…пустите..

Афанасиу, наконец, разжимает ладонь и, поднеся ее к лицо, шумно вдыхает. Вот лучший аромат моей спальни, говорит он всем своим видом, и ласково гладит женщину по лицу. Поцеловав ее в щеку, он бросается к памятнику, и вытирает об него руку. Каменный Кароль Второй оскорблен до глубины души, которая пока еще в низу камня, там же, где его ноги и туловище. Афанасиу объясняет ему и себе:

  - Ты околдуешь людей этим тонким запахом, они будут приходить к тебе снова и снова, не понимая, почему. Но мы-то с тобой знаем, что они придут еще много-много раз вдохнуть запаха лона разгоряченной самки, которой только что обладал самец, и этот самец – я!

Женщина польщена, но памятник Каролю Второму сдержанно думает, что, кроме этого не совсем приятного запаха, он мог бы привлечь зрителя кое-чем еще, интеллектуальными способностями, например. Но скульптор в этом сомневается. Он вообще мало склонен верить в то, что у шедевра живописи или скульптуры может быть душа. Мы уже, впрочем, говорили о непомерном эгоизме Афанасиу.

Сфотографировав женщину, Сержиу поднимает ее с постели и выпроваживает. Он насытился. Позже знакомый фотограф сделает ему большой снимок, и Сержиу повесит его на стене своего загородного дома, как всегда делал с фотографиями своих возлюбленных. Когда дама уходит, Афанасиу начинает работать над «Мадонной в облаках». Несмотря на тот, что Румыния страна православная, встречаются там и католики. Афанасиу – один из них. Чтобы не афишировать этого, он никому не показывает свою «Мадонну».

Памятник Каролю Второму никогда не видел «Мадонну в облаках», но много слышал о ней, и потому жадно следит за тем, как скульптор срывает с нее покрывало. От увиденного глаза его расширяются, и он мысленно признает, что, может быть, несколько поторопился с определением Афанасиу как таланта, а не гения.

Ибо «Мадонна в облаках» прекрасна и ничего общего  с общепринятым у верующих образом матери Иисуса у нее нет. Для изображения Мадонны скульптор избирает ранний период жизни богоматери. Женщине, изваянной Афанасиу, на вид лет тринадцать – четырнадцать. Несмотря на это, физически она уже вполне развита. Девушка облачена в накидку с капюшоном. Полы накидки достают от силы до середины полных ляжек девушки. На ее лице изображен экстаз, который, если бы мы не знали названия скульптуры, можно было принять за сексуальный, а не религиозный. Но поскольку она глядит в небо, сомнений в природе экстаза не остается.

Скульптор Афанасиу, довольный впечатлением, произведенным на памятник королю Каролю Второму, говорит:

  - Я решил вырезать эту скульптуру, когда прочитал в архивах двоюродного брата короля, принца Михая, - этого борова! - материалы о «деле монахинь из монастыря Констанца». Было это в четырнадцатом веке.  Монашки, все как одна, забеременели, но отрицали, что совершили грех. Они говорили, что всех их посетил господь. Особо усердствовала одна из них, в миру Лучия, пятнадцатилетняя девочка. По воспоминаниям свидетелей суда,  она была прекрасна. И, тем не менее, девочку сожгли. В тот год в стране уже произошло три чуда, и больше не требовалось -  потому церковь решила обратить дело в дьявольские козни. Да и что бы они делали с тремя сотнями новоявленных Иисусов Христов? А я прочитал отрывок из показаний монахини Лучии, и понял, что она пыталась сказать своим косным средневековым языком. 

Памятник Каролю Второму восхищенно созерцает «Мадонну», испытывая острый прилив желания. Афанасиу не зря столько времени проводил с женщинами: его скульптура идеальна, в нее хотелось войти, ей хотелось обладать. Всем, даже памятнику. Самодовольный скульптор, так и не одевшись, разжигает огонь в камине, отхлебывает вина и закуривает папиросу.

  - Девочка даже под пытками, - продолжает рассказывать он, - не хотела признаться в том, что совокупилась с демоном. Она утверждала, что молилась до этого три дня и три ночи, и к концу молитвы на нее снизошел Бог. Он приятно обжег мне живот, и сладкая истома разлилась в моем чреве, - кряхтела девочка, когда палач поливал ей ноги кипящей водой. Мы-то с тобой, мой молчаливый каменный друг, понимаем, что речь идет об обычном оргазме.

Памятник, скользя взглядом по фигуре Мадонны, автоматически отмечает, что словосочетание «обычный оргазм» свидетельствует о некоторой пресыщенности человека, произнесшего такие слова. Не замечая этого, Сержиу разглагольствует:

- Обычный, я бы даже сказал, банальный, оргазм. Я приблизительно представляю себе, как было дело. Девка молилась, плотно сжав ноги, потекла, вообразила себе невесть что, и кончила. Бам-ц! Ну, а ребенок, спросишь ты меня?! Да нет ничего проще. Конечно, после такого ощущения, может быть, первого в ее жизни. Лучия захотела, наконец, почувствовать там, в самом низу живота, кое-что посущественнее Божьего промысла!    

Афанасиу гогочет, и памятник Каролю Второму, страдая от бестактности гения, попадает под лучи предзакатного солнца. Поэтому складывает впечатление, что каменное изваяние покраснело. Заметив и это, Афанасиу смеется. Он решает, что день прошел не зря, одевается, и уходит, так и не прикрыв статуи. Памятник Каролю Второму очень ему за это благодарен, и решает, что его хозяин, - славный, в сущности, малый.

В этот вечер «Железная Гвардия» устроила в Бухаресте самый большой в истории страны еврейский погром, который назван еврейским скорее по недоразумению: боевики «Гвардии», ошалев от тесноты и криков, убивали на улицах практически всех, кто попадался им под руку. Погибло три тысячи евреев, две тысячи большевиков, и полторы тысячи бухарестских обывателей, случайно оказавшихся на улице. Скульптор Афанасиу, в форме столичного отделения «Железной гвардии» - отряда «Архангела Михаила», участвовал в уничтожении еврейского квартала города. Ворвавшись в один из домов, он силой принудил двенадцатилетнюю дочь хозяина к противоестественному половому акту, после чего изнасиловал ее несколько раз уже вполне традиционным способом. Затем девочку выбросили из окна. К счастью, она выжила, и с переломанными ногами сумела заползти под каменное крыльцо здания. Всю ее семью боевики «Железной гвардии» убили. Девочку звали Анастасия. Спустя четырнадцать лет она нашла Сержиу Афанасиу, чтобы убить его, но вышла за скульптора замуж.  Как раз к тому времени он закончил шлифовку своей новой работы «Свободная Румыния».      

Но сейчас памятник Каролю Второму глядит на «Мадонну на небесах» и чувствует, что влюбился. Тот факт, что каменным изваяниям любить не свойственно, его мало смущает. Памятники Сержиу Афанасиу все как один отличались широким кругозором и свободным нравом. Особенно «Каменная Мадонна».

Хватило же ей смелости убежать с памятником королю Каролю Второму.

Копией «Мадонны на небесах» сейчас любуются туристы, приезжающие со всего мира в Бухарест. Наиболее сильное впечатление на них производит облако, вырезанное Афанасиу из камня. Никто не знает, как скульптор добился, чтобы его каменное облако весило меньше пуховой подушки. Впрочем, церковь свою версию на сей счет выдвигала: в 1989 году, после падения режима Чаушеску, последнего диктатора Румынии, Митрополит Бухареста и вся Румынии предал анафеме скульптора Сержиу Афанасиу, как прислужника сатанинского режима. Богомазам всех румынских церквей велено изобразить на стенах храмов Сержиу Афанасиу, корчащегося в адском пламени. Что и было сделано. Однако спустя всего год в церквях, где мучался намалеванный скульптор, начали происходить необъяснимые чудеса: то лампадка вспыхнет, и храм выгорит дотла, то в руке рисованного, и, стало быть, неподвижного, Афанасиу, появится бутылка вина, то прихожане хором вместо псалма непристойную песенку затянут. Тогда митрополит, играя желваками, велел отменить свое прежнее повеление, и оскорбительные для Афанасиу рисунки замазать. Так Сержиу Афанасиу избегает посмертного осмеяния, но не забвения. 

Памятники Сержиу Афанасиу все, как один, отличались свободным нравом и отсутствием предрассудков. «Мадонна на небесах» исключением не является. Почувствовав на себе пристальный взгляд памятника Королю Каролю Второму, она поворачивается к нему, и восклицает:

  - Какой прелестный юноша!

Памятнику немного обидно: прелестный ведь не он, а Кароль Второй, форму которого он принимает по воле скульптора, отправившегося на погром. Но памятник ничем не выдает своего недовольства, и по-прежнему пристально глядит на каменную же Мадонну, и та, наконец, смущенно одергивает край чересчур короткой накидки.

  - Это же не моя вина, - оправдывается Мадонна, - если бы я сама выбирала себе платье, нашла бы что-нибудь приличнее.

  - Сгодится и так, - с трудом шевелит непослушными губами памятник Каролю Второму, и добавляет, - в жизни не встречал женщины красивее тебя.

Мадонна, под прелестными ляжками и задом которой Сержиу Афанасиу еще не успел высечь небеса, смущена. Молча перебирает она завитки волос на затылке, и памятнику Кароля все чудится, что он сейчас сможет подняться, подойти к ней, и потрогать эти волоски на вспотевшей от страсти шее женщины. Мадонна чувствует желание Кароля, и дышит все чаще. В углу комнаты падает кувшин, неосторожно поставленный Афанасиу на край стола, и оба они вздрагивают. Мадонна облизывает пересохшие губы, ей хочется пить.  Ночь застает памятники в напряженном молчании: они вглядываются друг в друга. Если бы у них была кровь, мы бы сказали, что у них кровь заиграла, но у памятников нет вен.  Темнота забивает мастерскую, как вата, и мы уже ничего не видим. Через мгновения тишина нарушается стуком ритмичных столкновений каменных тел…

  - Знаешь, сколько тебе лет?

Скульптор Афанасиу, протрезвев, курит в городском парке столицы, сидя на лавке. Макушку Сержиу слегка окрасил желтым слабенький фонарь, у стекла которого играют бабочки. Афанасиу с омерзением смотрит на рукава фирменного кителя «Железного легиона», выпачканные в крови, и говорит себе:

  - На какие жертвы не пойдешь, чтобы дать себе волю. Даже в идиотский «Легион» вступишь.

В это время к нему и подходит молодая девица, очень красивая, но на вид неряшливая, со странным взглядом. Вернее, не подходит, а появляется метрах в пяти от лавки. Скульптор Афанасиу мог бы побожиться, что до этого парк был пуст, совершенно пуст. И красивая девушка в черном платье и грязными руками спрашивает его:

  - Знаешь, сколько тебе лет?

  - Проваливай! – резко отвечает Афанасиу и затягивается.

Вопрос ему неприятен: мать забыла свидетельство о рождении Сержиу в деревенском доме, который сгорел как-то на Пасху, а сама несвоевременно сошла с ума, и потому Сержиу не знал года своего рождения.

  - Двадцать пять лет, - улыбается девушка, и садится рядом, уже позже спросив, - можно?

  - Зачем спрашиваешь, если уже села? – бросает Сержиу, и дает девушке  сигарету.

По ее глазам он понял, что девица хотела бы закурить. Он глядит на полную грудь собеседницы и чересчур широкие бедра. Девушка хихикает и треплет скульптора по затылку. Потом говорит:

  - От тебя пахнет чем-то неприятным. Какие мы грозные.

  - Ты сумасшедшая, - осеняет Афанасиу, - ты из городских сумасшедших!

  - Да, - кивает девушка и глядит на пиво скульптора.

Мода пить пиво на улицах тогда только появилась в Бухаресте, и немногое ей следовали. Сержиу позволял себе это. 

  - Хотя, может быть, ты и знак, - протягивает он ей бутылку пива, - перед тем, как зайти сюда, я по обыкновению хотел купить одну бутылку пива. Но потом что-то подтолкнуло меня, заставило, взять еще  бутылку. Я словно бы знал, что придет человек, которому я дам бутылку. Вернее, не я, а Нечто во мне.

Девушка по-собачьи благодарна за пиво, и скульптору становится жаль ее. Он решает отвести ее домой, и там переспать с ней. Но, взглянув на ее  грязные руки, он передумывает. Афанасиу боится, что девушка больна чем-то опасным.

  - Куда ты пойдешь потом? – спрашивает она его.

  - К друзьям, - лжет Афанасиу.

  - А мне можно пойти с тобой? – спрашивает она.

Сержиу вновь глядит на ее потрясающе красивое лицо (красивее я еще не встречал в этой жизни, думает он), и в сердце его вонзаются тысячи игл. Он молчит.

  - Нельзя. Ясно, - соглашается с его молчанием девушка, и улыбается.

  - Как тебя зовут? – выдавливает из себя скульптор.

  - Татьяна, - говорит она, и повторяет нараспев, - меня зовут Та-тья--на. Ты не знаешь, кто живет по этому адресу?

Сержиу понимает, что ему пора встать и уйти, но он словно сомлел, ноги его не слушаются. На грязном клочке бумаги Афанасиу разбирает каракули, и, попытавшись улыбнуться, отвечает:

  - У тебя образованный знакомый. Это адрес Национального Музея.

  - Да, - сокрушенно улыбается  Татьяна, - а ведь обещал жениться.

  - Все они обещают, - раздраженно говорит Афанасиу, - и никто не выполняет обещаний. И ты, дура, поверила.

  - Нет, наверное, я ошиблась, когда адрес записывала, - убеждает его девушка, и помолчав, говорит, - а ночевать мне негде.

  - Ладно, Татьяна, - вздыхает Афанасиу, - иду я.

  - До свидания, - прощается девушка, - если, когда обратно от друзей пойдешь, увидеть меня захочешь, так я здесь сижу.

Уходя, Афанасиу видит, как неподалеку от скамьи останавливаются пять-шесть (он вообще плохо видит в темноте) развязных молодчиков. Те вгромко обсуждают Татьяну. Сердце Афанасиу сжимается, и медленно раскрывается, лишь когда он выходит за ограду. Несколько минут Афанасиу бредет в отвратительном настроении. Ему кажется, что он потерял что-то. Скульптор бросает сигарету в лужу, краснеющую отблеском луны, и бежит обратно. Решив, что если Татьяны не окажется на скамье, он убьет себя, Афанасиу забегает в парк.

  - Вернулся? – улыбается ему девушка.

  - Пошли, - поднимает он ее со скамьи, и берет под руку.

Швейцар у дома Афанасиу хладнокровно открывает двери: он привык к тому, что у скульптора бывают самые разные женщины.

Татьяна, оставляя грязные следы, - только сейчас Афанасиу замечает, что она без обуви, - осторожно входит в дом. Афанасиу бросается к подсвечнику, зажигает свечи, и торжественно ведет ее наверх, в мастерскую.

Наверху он проводит ее в ванную, и, прижав к себе, целует в мягкие губы. Белая кофта, посеревшая на рукавах, сползает с плеча девушки, и Афанасиу гладит его, а потом, сдвинув ткань еще ниже, и грудь. Девушка радостно обнимает скульптора и с охотой подставляет тело.

  - Вымой руки, - толкает ее Сержиу в ванную, - и ноги, пожалуй, тоже.

  - Ой, спасибо, я так хотела искупаться.

  - Ты чистая? – застывает скульптор в дверях ванной, освещая комнату свечами.

  - Да, конечно.

Афанасиу бережно ставит подсвечник на край ванной, и, не спеша, раздевает Татьяну. Сняв каждую, он несколько минут обоняет ее, стараясь как можно лучше запомнить запах. Ему не приходится командовать: Татьяна понимающе поворачивается, и приседает, когда нужно. Раздев ее полностью, Афанасиу подносит к прекрасному телу пламя, и рассматривает, как колеблющаяся тень бежит по выпуклому животу к груди.

  - Купайся, - огорченно бросает он, вновь становясь в проем двери.

  - Ты расстроен, - убежденно говорит Татьяна, и неловко залезает в ванную. - Что расстроило тебя?

  - Глядя на тебя, я думаю, что напрасно соревнуюсь с богом, делая женщин и мужчин в камне

  - Меня сделал не бог. Меня сделали люди.

  - Как это?

  - Показать, как?

  - Мы еще не так близко знакомы, - криво улыбается Афанасиу.

  - Так давай познакомимся поближе, так близко, что между нами и иголку плашмя не просунешь, - предлагает Татьяна, намыливаясь.

Афанасиу в который раз задумывается над тем, сумасшедшая она, или  просто загадочная. При первом знакомстве ему показалось, что она дурочка, - из городских дурочек, которые шляются по Бухаресту, едят и пьют что попало, спят, где придется и с кем придется. Таких часто насиловали старшеклассники: дурочки не понимали, что с ними делают. Но эта-то, эта, - знала, что такое совокупление. И возраст его назвала. Сержиу отчего-то поверил, и в душе возрадовался: ему всегда казалось, что годы его исчисляются тремя десятками. Чем больше скульптор думал, тем более склонен был верить, что Татьяна – знак, данный ему кем-то. Только вот кем? Ясно, не богом – тот на такие щедрые подарки неспособен. Единственное, что он смог дать скульптору, так это талант. Но что талант округлять мрамор в сравнении с золотом живого тела. Сержиу решает на следующий день сходить в анатомический театр, поглядеть, как вскрывают мертвецов. Это должно охладить его на время к плоти, и придаст нужный настрой в работе. Но это завтра. Сегодня он возвращается в ванную, где Татьяна окатывает себя уже седьмой по счету водой.

  - Ты очень красива, - признает Афанасиу, и протягивает ей полотенце, - выходи.

Девушка покорно следует к кровати, где, обтерев Татьяну, Сержиу кладет ее на простыни.

В углу мастерской испуганно притихли памятник королю Каролю Второму и Мадонна на небесах. Они боятся, что хозяин обнаружит их рядом, ведь когда он уходил на погром, их разделяла вся комната. Но Афанасиу не до памятников. Он начинает годами отработанный ритуал. Девушка судорожно вздыхает, выгибается, и раздвигает ноги.

Сержиу Афанасиу, крепко заснувший под утро, не слышит шороха в углу мастерской. Татьяна, положив голову на руку мужчины, задумчиво глядит на памятники. Те, не подозревая, что за ними следят, собирают вещи.

  - Я возьму резец, - шепчет памятник королю Каролю, - мне надо освободить левую ступню от камня.

  - Я прихвачу платье этой дамы, - отвечает Мадонна, и глаза ее горят, - уж больно неприличная на мне накидка!

  - Ах, ты мой котеночек!

  - Лапочка моя!

Татьяна, не шевелясь, улыбается. Афанасиу во сне стонет, и памятники испуганно замирают. Девушка тихонько двигает руку скульптора, и Сержиу затихает. Татьяна подмигивает памятникам, и закрывает глаза.

  - Она подмигнула нам, - испуганна Мадонна.

  - Она добрый человек, она нас не выдаст, - успокаивает ее памятник Каролю, и берет сумку. – Идем!

Аккуратно переставляя каменные ступни, памятники выходят из мастерской, осторожно прикрыв дверь. В щель под ней памятник Кароль сует записку для хозяина. Когда шаги беглецов затихают, Татьяна встает с постели и читает записку. Памятник королю Каролю Второму написал скульптору Сержиу Афанасиу:

«Уважаемый Мастер. Вне всякого сомнения, в мастерстве своем Вы достигли легендарного Пигмалиона, и во многом превзошли его. Увы, это осталось за пределами Вашего внимания. Уверен, рано или поздно, Вы бы заметили, что статуи, иссекаемые Вами из грубого камня, обрастают плотью, и чувствами. Тогда, боюсь, у нас с Вами возникли бы некоторые разногласия относительно прелестной Мадонны, в ногах которой Вы высекли облако. Не сомневаюсь в этом, так как наблюдал за Вами все время, что Вы творили меня. Я полюбил Мадонну, мы решили бежать. Простите нас, и пожелайте нам удачи».

Татьяна улыбается путаному стилю письма, приличествующему, скорее, влюбленному гимназисту, а не солидному памятнику солидного короля. Такую записку она написала, когда впервые сбежала из дома с почтальоном. Татьяна кладет записку под кровать, и ложится рядом с Афанасиу.

  - Проклятье! – удивлен  скульптор утром, проснувшись и не обнаружив в мастерской две незаконченные работы. – Что за еврейские штучки? Где статуи?!

Татьяна пожимает плечами, и Афанасиу чувствует, как колотится о его кожу грудь. Сержиу бросается к столу, лихорадочно открывает все ящики, и находит, наконец, пистолет. Перед тем, как выстрелить в Татьяну, он успевает подумать, что так волноваться вредно. 

Проходит час, прежде чем он бросает пистолет, и садится на пол у двери.

  - Я промахнулся, - тускло глядит он в угол.

  - Если бы ты не сделал этого, я бы уже упала, - подтверждает Татьяна.

  - Я никогда не промахиваюсь, - продолжает, не обращая внимания на девушку, Сержиу.

  - Я это почувствовала, – вскидывает голову она. – Сегодня. Ночью.

Скульптор очнулся: он поднимает голову, и осмысливает услышанное.  Поняв, он усмехается и идет к кровати. В этот день скульптор Сержиу Афанасиу впервые в жизни любит женщину под собой.

  - Ну, и куда же они подевались? - закуривает он.

На часах – полдень. Стрелки старинных часов изгибаются в издевательской улыбке. С потолка на них густо течет время. Татьяна лениво подает мужчине пепельницу:

  - Ушли. Памятник королю оставил тебе записку.

  - Ты сумасшедшая, - уверен теперь Афанасиу.

  - Ты любишь сумасшедших?

  - Вы, душевнобольные, всегда меня притягивали, - признается Сержиу, - и пугали в то же время. Я боюсь сойти с ума. Но иногда думаю, что мог бы сделать это, и когда это случится, попробую сотворить в камне то, что Гофман воплотил в бумаге. Жаль, что я этого уже не пойму. Я же сойду с ума.

  - Тебе нравится Гофман?

  - Ты не знаешь, кто он, - роняет на себя слова и пепел скульптор. – Ну, может, слышала где-нибудь.

  - Читала.

  - Хорошо. Читала. Он был психопат. Великолепный сумасшедший старик.

Небо, гостеприимно распахнувшись, выпускает тучи над Бухарестом. Воздух свежеет, и Афанасиу встает, чтобы распахнуть окно. В комнату врываются клубы пыли. Сержиу, как всегда во время грозы, радостно улыбается.

  - Ты бы хотела уехать отсюда? – спрашивает он Татьяну.

  - Умчаться за грозой? – насмешливо спрашивает она. – Я, пожалуй, пойду. Мне пора.

  - Где ты будешь ночевать? Оставайся.

  - Тебе быстро наскучит.

  - Я не выдержу, если ты уйдешь, - признается Афанасиу, - мне будет нестерпимо жаль тебя. Сердце мое разорвется, если ты останешься побирушкой.

  - У тебя нет сердца, - улыбается Татьяна, - у тебя в груди кусок камня. Как высечешь из него сердце, найди меня. Может, у нас что и выйдет.

  - Час назад ты мне не это говорила, - хвастливо упрекает ее скульптор.

  - Час назад с тобой разговаривало мое нутро. 

Девушка одевается и выходит из мастерской. Сержиу глядит, как она переходит улицы. Мысленно прощается с ней, и, хорошенько прицелившись, стреляет.

  - Татьяна. Невысокая ладная девушка с русыми волосами. С глазами рыси, с телом дьяволицы.

  - Нет, - дрожит старик, - нет, господин.

Афанасиу тускло глядит на старика-еврея, которого расспрашивал, не видал ли тот Татьяны, треплет его по щеке и говорит:

  - Прости меня.

Поворачивается, и бредет дальше. В еврейский квартал Бухареста Афанасиу зашел в поисках Татьяны. До этого он обходил весь город.  По столице вот уже с месяц ползут слухи о том, что гениальный красавец Афанасиу сошел с ума. Якобы, шепчутся дамы в салонах, Сержиу привел к себе на ночь побирушку, чтоб позабавиться, да так прикипел к ней, что сошел с ума, когда та сбежала. С его деньгами и двумя небольшими работами. Нет, что вы, говорят другие, все было вовсе не так. Наш Сержиу, при всей его показной циничности и пренебрежении к женщинам, человек доброй души. И побирушку привел потому, что пожалел девушку. А в остальном, и правда, все было так, как вы говорите. И вовсе не так, шепчут третьи, - все было по-другому. Наш Сержиу, приведя девушку домой, облагодетельствовал ее, и полюбил от всего сердца. И напрасно вы думаете, что та ответила ему черной неблагодарностью. Просто Афанасиу, всю жизнь топтавший сердца женщин, как петух – кур, не выдержал столь резкого изменения своей личности, помутился в рассудке и убил девушку. Чтобы ее труп не нашли, он сжег тело. Вы случайно не знаете, что же это за девушка? Еврейка? Нет, католичка? Кажется, из Ясс? Брашов? Из приличной семьи? Нет, что вы…

Афанасиу слухам лишь мрачно улыбался, понимая, что сам дал повод для них. Словно сумасшедший, он ходит по Бухаресту, останавливая случайных прохожих и расспрашивая их, не видали ли они девушки по имени Татьяна. Так недолго и в дом умалишенных угодить, понимает Сержиу, но ничего с собой поделать не может. Проходит месяц напрасных поисков.

  - Татьяна, о, Татьяна, ты овладела мной так же крепко, как когда-то я – твоим телом, - сетует он в ночное окно, - прости меня, вернись ко мне, ничего более я не хочу, чем вцепиться в твои руки, впиться в губы твои, дышать волосами твоими, ласкать тебя, с ума сходить от тебя, любить тебя, ненавидеть, насиловать, просить, унижаться, о, вернись же, вернись, я обезумел!!! 

И, разъярившись, отскочив от окна:

-   Проклятая шлюха, дрянь, подстилка! Ненавижу тебя, забуду тебя! Чтоб ты провалилась к самому дьяволу в лапы! Под землю! Пусть дьявол тебя обнимает, задастая шлюха, пусть лижет твои потасканные губищи, пусть наяривает меж твоих толстенных грудей, пусть…  В Аду тебе и место! Ты, жалкая побирушка, бросила меня, так, да, ах так?! А кто сказал тебе, что бросила?! Да я просто пользовался тобой, пользовался, всего ночь, всего одну ночь, грязная шлюха, а перед этим любезно позволил тебе помыться! И что в результате?! Ты уходишь с таким гнусным видом, будто я собирался удерживать тебя, я, – я, великий скульптор Сержиу Афанасиу, тот, при чьем появлении дрожит сам господь бог и мужья Бухареста, а то и всей Румынии, да пошла ты в задницу, шлюха!!!  

И затем:

  - О, если бы ты вернулась, сладчайшая, я бы вырвал себе язык за то, что говорил минутой раньше…

И, бросив в окно резец, лежа на осколках стекла:

  - Почему ты ушла, почему, что я сделал тебе плохого, как же ты лицемерна, всем видом своим говоришь, - делайте добро, будьте любимы и любите, - а сама? Ты дала мне смысл, и забрала его в ту же ночь, в то же утро, ты играла со мной, как дети играют, привязав нить к кошельку, и подманивая им прохожих, ты дразнила меня, ты поманила меня и показала мне Нечто, чтобы лишить меня этого, почему ты ушла?

Затем:

  - Да чтоб тебя разразило, мразь!!! Не слишком ли много ты о себе думаешь?!!

И потом, плача:

  - Но я не собираюсь умирать, или сходить с ума, любовь моя, нет, не собираюсь, я понимаю, что ты бы этого не одобрила. Нет. Я собираюсь заменить кусок камня в своей груди на сердце. Вот только где бы его найти. Вот только с тобой я сделал бы это гораздо быстрее, о, и еще как быстрее. Но ты не хотела этого, ты ушла, нет, нет, я не говорю, - бросила. Нет, ты меня не бросила, не бросила, не обижайся на меня, я совсем устал, запутался и потому совсем не те слова вылетают из меня, совсем не те. Мне будет грустно, мне будет очень тяжело, но я буду жить, и буду благодарен тебе за то, что встретил тебя и знал, - знал  целый день, и ты будешь в сердце моем всегда.

После:

  - Ночь! Ночь, жалкую ночь!!! Проклятый болван! Безумная шлюха! Кретин! Ночь! Двенадцать часов, жалких половина суток, что можно, что, что, я спрашиваю, понять за эту ночь?! Понять, узнать, почувствовать за это жалкое врем, нет, не жалкое, а просто ничтожное время! Жалкий кретин полюбил грязноногую шлюху! И сейчас рыдает! На потеху! На потеху всем этим блядям, рогоносцам, портным, булочникам, королям и князьям, крестьянам и трубочистам! А, дерьмо, а, дерьмо, а-а-а, проклятье!!!!

И еще:

  - Ночь, целая ночь, двенадцать часов, семьсот двадцать минут, о, ты подарила мне вечность, я никогда не забуду этого, никогда, я вечно буду благодарить…

Высунувшись в окно:

  - Поцелуйте меня в задницу, все, слышите. Все!!! И ты Татьяна, если слышишь, ты, ТЫ,  -  тоже поцелуй меня в задницу! Тем более, что тебе уже приходилось это делать, правда ведь, а, Татьяна?! А-ха-ха-ха-хххх-ха….

Смеясь, на постели:

  - Положительно, это было временное помешательство. Смех, смех. Смех лечит, смех.

Засыпая, сжав зубы:

  - Ненавижу тебя, ненавижу. Зря промахнулся. Найду тебя и убью. Сварю в масле, изрежу на кусочки.  Буду мучить, пытать, уничтожать, разотру тебя в порошок, долго, долго буду тебя мучать, и плевать на тебя.

Подумав:

  - И, конечно, еще несколько раз тобой овладею, перед тем, как ты сдохнешь, шлюха.

Потом:

  - Нет, можно так. Я найду ее, подкуплю нескольких бандитов, они нападут на нее, тут-то я и спасу ее, они убегут, ведь я дам им денег, и она поймет, как я люблю ее, и может, тогда она меня полюбит, и, может…

Решительно:

  - А если не захочет, подкуплю бандитов еще раз, и пусть насилуют ее у меня на глазах!!! Так ей, дряни!!!

И еще:

  - Я сойду с ума от боли, я убью их, если все это случится, их, и ее, и себя.

И еще:

  - Размазня!

И еще:

  - Ты сошел с ума, ты фантазируешь и выдумываешь какие-то идиотские истории: бандиты, спасение. Все. Нет. Ее. Нет. В жизни. Твоей. Все. Она скрылась. Скрылась. Ушла. Забудь.

Через минуту:

  - Убирайся, убирайся, проклятая дрянь, все, я вырвал тебя из сердца, я выбросил тебя, как мусор.

Вскочив, в окно:

  - Я тебя ненавижу, сука!!!

Утром, лежа на стекле, так и не заснув:

  - Бесполезно. Все бесполезно. Врать себе бесполезно. Я люблю ее. Я. Люблю. Тебя. Татьяна. Люблю. Только. Тебя. Я. Люблю. Тебя. Люблю. Люб…

Потом:

- Убирайся, мразь! Я холоден лед. Пошла прочь, Татьяна. Мразь!

И в окно:

- Вернись ко мне, о, ВЕРНИСЬ!!!

Постепенно скульптор Сержиу Афанасиу опускается. Он не стрижет ногтей и волос, перестает следить за собой, одежда его измята и неряшлива. Еще чуть- чуть, и он станет похож на Татьяну: одну из тех городских сумасшедших, что собирают в парках объедки от пикников почтенных горожан. Он не работает, и у него мало денег. Все свои непроданные скульптуры Афанасиу сносит в подвал дома. Он не перестает бродить по улицам, но уже не расспрашивает никого о Татьяне.

Вот как описывает этот период жизни замечательного мастера его румынский биограф, Адриан Костеску, в книге «Сержиу Афанасиу: великий румынский резец, или прихоть Бога. Документальное повествование». Этот раздел книги, посвященный времени, когда Сержиу искал Татьяну, назван «периодом отчаяния». Мы просим прощения за некоторую цветистость слога автора, принимая во внимание, что это – одна из отличительных особенностей румынского литературного письма. Также мы опускаем многочисленные славословия автора, - ныне почетного члена румынской Академии Наук, получившего за труд об Афанасиу Государственную премию имени Николае Чаушеску, - чтобы сосредоточиться на самом важном для нас. На Сержиу Афанасиу.  

«… невообразимые слухи. Не будет нескромным сказать, что дамы Бухареста, - по крайней мере, та их часть, которая считалась цветом и украшением высшего общества столицы, - так вот, дамы Бухареста были в отчаянии. Что уж скрывать: Афанасиу просто очаровал их, покорил, завоевал. И вот, славный крестоносец этих благоуханных Палестин, покоритель дамских сердец, буквально сходит с ума, и, влекомый чувством любви, - доселе им не испытанным, - странствует по Бухаресту, словно Одиссей по заколдованным местам Средиземного моря. Он обшаривает подворотни,  он нанимает полицию, и вот, узнает, что поиски его тщетны.

Многие думают, что Афанасиу и вправду сошел с ума, потому что, как утверждали соседи гениального нашего земляка… он действительно выстрелил в уходящую от дома девушку и убил ее. Но нам удалось найти конкретные доказательства (см. приложение «Показания свидетелей») того, что скульптор промахнулся! И это, зная о прекрасном владении стрелковым оружием Афанасиу, можно считать доказательством того, что он действительно любил эту девушку, Татьяну. Безо всякого сомнения, рука его дрогнула. Возвращаясь к тому выстрелу в Татьяну, - ставшему роковым для Афанасиу, но не для нее, - мы можем сказать лишь еще, что полицейский, прибежавший через две (!) минуты после выстрела на его звук, не обнаружил какого-либо тела. Он нашел лишь пулю от пистолета Афанасиу, пистолета, зарегистрированного в 17-м участке  центрального сектора Бухареста. Экспертиза определила, что деформация пули: результат ее удара о стену дома, расположенного напротив жилища Афанасиу. Итак, девушка не была задета пулей, и, стало быть, Афанасиу не желал попасть в Татьяну. 

А теперь – о «Периоде Отчаяния». Афанасиу, как считали почти все в Бухаресте, кто знал его, - а это и есть весь Бухарест, - в то время помешался в рассудке. Нельзя сказать, чтобы это изменило отношение земляков к нашему величайшему скульптору, чей божественный… Напротив: его жалели. Женщины, проходящие мимо, гладили его волосы, мужчины вздыхали, окрестные еврейские лавочники моментально приняли решение бесплатно (даже не в кредит!) отпускать ему любые товары в любых количествах до тех пор, пока он не поправится, либо, если исцеления не произойдет, до конца его дней, а сам монарх, Кароль Второй, повелел государственному казначейству обеспечить Афанасиу деньгами. Неясно, монаршая ли милость привела к тому, что Афанасиу действительно пошел на поправку, либо какие-то другие причины, но скульптор и в самом деле излечился…»

Вот так. Справедливости ради отметим, что лавочники приняли решение о безвозмездной помощи Афанасиу исключительно ради того, чтобы не повторился Бухарестский погром. Ибо, как мы упоминали, гениальный и противоречивый скульптор Сержиу был банальным погромщиком и скотом. Это не должно вас смущать, не так ли?

После «Периода отчаяния», длившегося, без малого, год, два месяца и десять дней, Афанасиу на некоторый период исчезает. В Бухаресте поговаривают, что скульптор удалился в имение, подаренное ему королем Каролем Вторым за заслуги перед отечеством. Это, разумеется, не так. Нам доподлинно известно, - и это подтверждают ясновидящие, проводившие спиритические сеансы с Афанасиу дважды, в 1994 и 1999 годах, - что Сержиу никогда не был в своем имении.  Некоторое время он вообще не занимался им, после чего сдал земли в аренду окрестным помещикам, а дом велел закрыть.

Сержиу Афанасиу никогда не был в своем загородном доме.

  - Почему это я должен любить дом, который никогда не видел? – спрашивал он.

Все время, когда он, по мнению высшего света столицы, находился в поместье, Сержиу Афанасиу провел на чердаке своей мастерской. Он не зажигал света, и не выходил. Не раскрывал окон и не издавал громких звуков. Не работал и не читал. Можно сказать, на некоторое время скульптор умер. А спустя месяц он спустился в мастерскую и взялся за работу.

Сержиу Афанасиу приступил к работе над статуей Татьяне.

Сегодня «Каменная Татьяна» находится в музее искусств Каира. Она оказалась там после того, как румынский диктатор Николай Чаушеску, - скульптуру не любивший, - подарил ее президенту Египта Мабараку во время своего визита в эту страну. «Каменную Татьяну» везли в самолете генерального секретаря Коммунистической партии Румынии, в багажном отсеке. Скульптуру уложили в ящик, набитый деревянной стружкой, и увезли в Египет.

Румыны горько жалеют о прихоти Чаушеску. «Каменная Татьяна» внесена в список «Ста величайших скульптур мира», составленный экспертами ООН и Юнеско, и оглашенный на конференции «Искусство мира», проведенной в Париже, в 1987 году. Разумеется, подобные  списки, справочники и энциклопедии всегда условны, и подлинные ценители искусства не могут согласиться с тем, что число великих скульптурных композиций ограничено. Но в случае с «Каменной Татьяной» все единодушно признают, что она того стоит.

«Это памятник женщине, памятник похоти, женщине, вожделению, и любви. Это Ваша мать, пьяная, лежащая в грязной луже, это Ваше сердце в перчатках хирурга, выпачканных кровью и Вашим же подкожным салом, это Ваша первая любовь, испражняющаяся у вас на глазах, это высокое и низкое, это – Шедевр».

Такую восторженную оценку творению Сержиу Афанасиу дал рецензент и ведущий колонки культуры газеты «Вашингтон Пост» (номер 145, от 17 августа 2001 года, 42 полоса).

«Каменная Татьяна» возлежит на высеченной из мрамора простенькой кровати. Она лежит на спине, и повернута к зрителю головой. Татьяна смотрит на вас, запрокинув голову, и подложив под нее руки. Ноги девушки согнуты: под бедрами скульптуры – скомканное, мраморное же оделяло.

Это оделяло, кстати, время от времени достают из-под каменной Татьяны, и вывешивают проветриваться на заднем дворе Каирского музея. Ведь у каждой женщины, даже каменной, есть свой запах. Под собственной тяжестью одеяло, наброшенное на веревки, выпрямляется.

Ноги девушки, как мы упоминали, согнуты в коленях. Оторвавшись от глаз Татьяны, вы скользите по ее телу далее: приятные груди не очень большого размера, с маленьким ореолом сосков, линия от подбородка до пупка, лежащая между грудями, слегка обозначенные ребра, и ямка живота под ними, тонкая талия.

Дабы не быть голословными, и, понимая, что не все наши читатели могут попасть в Каир в ближайшее время, мы вновь обратимся к рецензии американского культуролога.

«Фиксировать взгляд на той или иной части тела скульптуры невозможно! Вы скользите, вы просто вынуждены скользить по ней! Вы видите ее всю, но не вспомните ни одной детали. Вот вы глядите в ее глаза, - глаза Женщины, которой вот-вот овладеют, - а вот уже сломя голову несетесь от этих глаз, по спутанным волосам к плечам, потом еще вниз, вот вы устремляетесь взглядом, словно в черную дыру, в ее сужающуюся талию, вы словно пропадаете в пространстве, как… Взрыв! Далекая перспектива уходящего женского тела сменяется ослепительно близкими бедрами! Вы наталкиваетесь на них, словно гунны – на Великую Китайскую Стену!  И, как это было и с гуннами, в вас зарождается яростное желание перейти эту Стену, заглянуть за нее, взять ее штурмом, осадой, подкупить стражу, уластить дочь стражника, все что угодно, лишь бы – туда! Волшебство…»

На самом деле волшебства в этом нет. Скульптор использовал старый прием: тело, лежащее параллельно полу и перпендикулярно зрителю, создает видимость дороги, пути, это объект горизонтальный. Поднятые же бедра вынуждают вас сменить горизонтальное созерцание на вертикальное. Как следствие – легкий эстетический шок. Приятный, хотелось бы добавить.

Скульптура Татьяны не обнажена полностью, что озадачивает знатоков творчества Сержиу Афанасиу, не любившего изображать одежду на женщинах. На «Каменной Татьяне» она есть, и ничего уж тут не поделаешь. На Татьяне – лоскуток ткани, прикрывающий то мягкое средоточие, что начинается после пупка и включает в себя область, прикрываемую рукой жаждущего мужчины.

Вуайеристы, глядя на «Каменную Татьяну», рыдают. В каирском музее рядом с ней всегда находится стражник. Он был поставлен там после того, как число случаев прилюдной мастурбации у скульптуры превысило сотню. Правда, стражников меняли уже семь раз: шестеро, не выдержав, начинали заниматься тем, что, по идее, должны были пресекать в силу служебных обязанностей. Седьмой пока держится, но мы бы не хотели за него поручиться.

Памятник Татьяне выглядит как черно-белая фотография. Казалось, тайну этого секрета скульптор Афанасиу унес в могилу. Но нам она известна: во время работы он намеренно обтирал мрамор грязной половой тряпкой. За несколько месяцев камень впитал грязь. Даже на полных губах каменной Татьяны – пятнышко грязи.

Афанасиу работает над этой скульптурой сутками напролет. Слуга приносит ему по вечерам самую простую еду и выпивку, и сигареты. Ничего больше: Сержиу забывает звук музыки, запах женского тела, цвет листьев и окрас ночного неба над Бухарестом в сентябре. Камень, камень, и камень. Город вздохнул с облегчением: кажется, наш великий скульптор, говорят в салонах, образумился, прекратил убиваться по этой своей побирушке, и взялся за дело. Камень, камень и камень. Афанасиу трудится, как проклятый, по вечерам он не может разогнуть спину, пот выжигает ему глаза: он постепенно теряет зрение. В его мастерской нет звуков, кроме тяжелого дыхания Сержиу, стука металла о камень. Но для Афанасиу его комната наполнена голосами и пересудами. Это наказание божье за его распутство, говорят в салонах. Ничего более. Он никого не любил и Бог, или судьба, если хотите, отомстили ему, поселив в сердце распутника безответную любовь. И к кому?! Афанасиу чувствует, как его уши краснеют. А значит, - примета верная, - о нем говорят, имя его треплют.

  - Аа-а-а, плевать! - рычит он, и набрасывается на скульптуру.

Камень, камень, камень. Сержиу бросается на кровать под утро, и просыпается к обеду. Умывшись, он возвращается в мастерскую, и продолжает работу. Сначала его каменная Татьяна отсвечивает золотом деревьев, осыпающихся на улице напротив мастерской Афанасиу. Потом белеет рождественским снегопадом. Чуть позже Татьяна из мрамора зеленеет, - это наступила весна. Становится влажной, – это из-за летней жары камень дал сок. И вот, каменная Татьяна снова золотится. Скульптор Афанасиу, несколько недель назад понявший, что работа окончена, но шлифовавший ее, отбрасывает резец.

  - Вот и год прошел, - хрипит он, и с наслаждением ложится в ванну.

Камень, камень, камень. Слуга-посыльный бежит за бутылью оливкового масла. Чистый, гладко выбритый Афанасиу обильно смазывает им статую, и долго втирает масло в камень. Наконец, работа завершена, и Афанасиу  распахивает окно. Дневной свет так ослепляет его, что скульптор падает в обморок. В мастерской никого нет, и некоторое время Афанасиу без чувств лежит у окна. Но приходит в себя, и отправляется из мастерской на центральную улицу Бухареста, где подыскивает лучшее место для скульптуры «Татьяна». Там его и находят посланники короля Кароля Второго, прослышавшего о выздоровлении Афанасиу и о том, что творец, якобы, высек великолепную скульптуру.

  - Это невозможно, ваше величество, - склоняется в нижайшем поклоне Афанасиу, из-за чего шарф его касается пола королевского дворца, - потому что если и есть что великолепного в этом мире, так это сияние вашей короны.

  - Я польщен, - не скрывает Кароль Второй, монарх слабейшей и беднейшей страны Восточной Европы, - но, не скрою, любопытство меня разбирает…

  - О, подарите мне клочок вашей земли, и я сам установлю там эту недостойную вашего  внимания работу, - вновь кланяется скульптор.

  - Вы хотели бы расположить ее в одном из моих поместий? – оживляется скаредный король.

  - Это было бы нескромно с моей стороны, - Афанасиу прячет за спину руки, дрожащие от многомесячной тяжелой работы, - подарите мне всего лишь несколько квадратных метров в центре Бухареста.

  - Хорошо, - соглашается король, и велит, - примите их.

На следующий день жители города видят повозку, рядом с которой величественно вышагивает принарядившийся Афанасиу. В повозке – каменная «Татьяна». Скульптуру устанавливают ночью, прикрыв со всех сторон постамент тканью. Наутро к открытию скульптуры прибывают влиятельные горожане, король, репортеры многочисленных румынских газет, зеваки, и сам Сержиу Афанасиу. Именно он срывает с каменной Татьяны ткань.

Зрители молчат несколько минут. До тех пор, пока зардевшийся король не подходит к Афанасиу и обнимает его. После этого толпа рукоплещет.

Газеты оценили событие восторженно: тогда много писали о том, что публика Бухареста приняла скульптуру «Татьяна» на «ура». Увы, это не так. Нам доподлинно известно, что горожане отнеслись к статуе предосудительно, можно даже сказать, ханжески. Но если ей остался доволен король, они не могли не восторгаться. Такова Румыния, такова же и Бесарабия, на основании чего мы делаем вывод о том, что народы этих стран слишком, чересчур родственны.

Зрители расходятся молча, из уважения к Афанасиу и страха перед королем. Сержиу остается у подножья Татьяны один.

  - Кажется, - грустит он, поглаживая постамент, - я излечился от животной страсти к тебе. Осталась любовь. Но это уже не так мучительно. 

Афанасиу наклоняется над мраморной Татьяной, лежащей навзничь на гранитной кровати, и мягко целует скульптуру в губы. Из-за угла на него пристально глядит живая Татьяна, - предмет его воздыханий, объект любви, - и улыбается. Только сегодня она вернулась в город после паломничества в монастырь Брашова. Рядом с ней – ее подруга, с которой Татьяна познакомилась в пути, и рассказала историю ночи любви побирушки и придворного скульптора.

  - Иди к нему, - шепчет подруга.

  - Ох, нет, я вовсе не так красива, какой он изобразил меня. Я боюсь разочаровать его, - тихо отвечает Татьяна.

Поглядев на Афанасиу, прикрывшего лицо руками, она отворачивается и уходит.

На этом заканчивается история скульптора Сержиу Афанасиу и побирушки Татьяны. О дальнейшей судьбе этой девушки нам ничего неизвестно. Сержиу же, как мы упоминали, дожил до преклонных лет и вошел в историю. Значительно позже он женился на девице, изнасилованной им еще ребенком  во время погрома, и они прожили вместе четырнадцать лет. Счастливы они не были. Сержиу Афанасиу скончался в возрасте семидесяти четырех лет от болезни сердца. Лежащую каменную «Татьяну» городские остряки сначала окрестили «Каменной шлюхой», а позже, - после участия Румынии  во Второй мировой войне сначала на стороне Германии, потом СССР, - статую стали называть «Румыния-мама».

Скульптура «Рыдающая Афродита» расположена в центре паркового комплекса, известного жителям Кишинева и гостям столицы как Долина Роз. Это и в самом деле долина в виде чаши, краями которой выступают холмы. В Кишиневе вообще много холмов.

Если точно, то их здесь шесть.

Шесть больших, не считая множества маленьких. Что же касается больших, то они называются так же, как и села, которые на них находились. Со временем села слились в город, и названия холмов теперь – такие же, как у районов Кишинева. Чеканы, Баюканы, Старая Почта, Центр, Ботаника.

Вот как раз на Ботанике и расположена Долина Роз.

Тридцать лет назад здесь и вправду выращивали розы. А из лепестков давили масло. Дорогущее. Потом химики додумались создавать искусственный запах. И настоящие розы перестали быть нужными. Плантации выкорчевали, в парке понаставили скамеек, каруселей и, чтобы прогуливающимся не было скучно гулять по парку, - дешевых каменных изваяний.

«Рыдающая Афродита» – одно из них.

Кишиневский скульптор запечатлел в 1985 году в сером камне одну из самых популярных богинь Древней Греции, которая жила, если вообще жила, за много тысячелетий до нашей эры.

Говорят, что умерла она спустя четыреста лет после рождения Иисуса Христа, одновременно с одним из своих любовников, богом Паном. С тех пор это – излюбленная тема поклонников греческого многобожия.

Обратите внимание – не богов, а многобожия. Поклонники богов давно уже вымерли. Кто не сделал этого сам, того вырезали христиане.

И прости им прегрешения их, как мы прощали должникам нашим.

Мистерия «Пан умер» до сих пор исполняется на тайных сборищах той части греческого населения, официальная религия которой – язычество. В 1999 году мистерия «Пан умер», обработанная греком египетского происхождения, являющегося коптом, по имени Сикано, а фамилии я не помню, была признана лучшей театральной постановкой Восточной Европы за тот год.

«Рыдающая Афродита» изображает богиню в тот момент, когда она оплакивает гибель своего возлюбленного Пана.

«Все эти века, все эти мгновения, промчавшиеся по моей бархатистой коже лучами солнца, я пренебрегала тобой, мой сатир, смеялась над твоими чувствами, несла тебе Боль Поражающую, и вот, теперь тебя, одного из богов - кого люди называли бессмертными, - нет… Горе мне».

Вот что говорит героиня пьесы Сикано, оплакивая мнимую смерть мнимого любовника на подмостках.

На самом деле Афродита была влюблена в член Пана, но никак – в него самого.

«Рыдающая Афродита» в Долине Роз Кишинева скорбит, прикрыв лицо руками. Богиня находится в горизонтальном положении. Она чуть повернута на бок. Руки Афродиты бессильно скрещены, в талии она чуть прогнута, - богиня как - будто прогибается от горя. Скульптура находится на высоте двух метров над землей, и придерживается каменным постаментом в виде колонны, которая скрыта каменными же складками мантии, на которой, якобы, лежит Афродита.

Издалека кажется, что богиня парит в воздухе. Под статуей кажется, что она корабль, медленно плывущий на поверхности воды, а вы – обитатель дна, глядящий в дно корабля.

«Рыдающая Афродита» создана скульптором Александром Афанасиу, внебрачным сыном Татьяны и Сержиу Афанасиу. Татьяна рассказывала мальчику, кто его отец, но Александр это скрывал. Афанасиу, - это распространенная молдавская фамилия, - о чем он не преминул сообщить в надписи, высеченной на постаменте.

Александр Афанасиу неплохо поработал.

Фигура богини то кажется полной покоя, монументальности, то гибкой и подвижной, чему способствует также контраст между обнаженным телом и тканью. Она поражает своей красотой и идеальностью форм. Постановка головы одновременно и величественная и естественная, с легким наклоном вправо. Лицо со строгими и несколько крупными чертами светится скорбью, задумчивостью и спокойной торжественностью, что подчеркивается тонкой моделировкой каменной поверхности и мягкой игрой светотени.

Статуя представляет собой великолепное изображение известнейших изображений богини, о существовании которой мы можем лишь предполагать.

Лишь легкая кривизна в уголке губ  «Рыдающей Афродиты» позволяет нам предполагать, что скульптор намекает на безграничное отчаяние бессмертной, узнавшей о смерти одного из сонма богов (тех самых бессмертных) который, к тому же ублажал ее физически.

«Рыдающая Афродита» не плачет, но скулит. На лице ее не видно слез, и даже намека на них. Она в яростном отчаянии. Она самка, у которой отобрали ее самца. Она ненавидит его за то, что он оставил ее, и готова убить себя из-за тоски по нему.

В 1985 году «Рыдающая Афродита» была установлена в Долине Роз, и городской совет отказался заплатить за нее скульптору обещанные 1 234 рубля 36 копеек, потому что заказывал каменную фигуру простой женщины из народа, которая олицетворяла бы собой Мать советских республик. Само собой, без мантии, без отчаяния.

Александр Афанасиу получил 372 рубля, и вдобавок совет оплатил ему материалы.

К концу года скульптор, написав заявление о добровольном выходе из Союза Художников МССР, пошел в парк и отбил скульптуре «Рыдающая Афродита» руки. Говорили, он обиделся на городской совет. Это не так.

На самом деле он ревновал «Рыдающую Афродиту» к славе «Венеры Милосской».

И хоть чем-то пытался сделать свою никогда не жившую Афродиту похожей на никогда не существовавшую Венеру.

Теперь у них обеих нет рук.

Скульптора Александра Афанасиу поместили в психиатрическую лечебницу и продержали там до 1989 года, когда он благополучно скончался, в один год с отцом.

Исправлять скульптуру не стали. «Рыдающая Афродита» осталась без рук. Она пытается прикрыть искаженное бессильным гневом лицо несуществующими руками. Теперь она оплакивает не только Пана, но и своего создателя, скульптора Александра Афанасиу.

Пупок богини скульптор сделал при помощи точильного камня в виде напильника, вращая его концом в животе Афродиты. Затем он протер ее мокрым шелком. Пошлые, должно быть, мысли тогда его навещали.

История умалчивает подробности смерти Афродиты – настоящей Афродиты, не той, которую высек Антиох. Одно мы можем сказать точно: она пережила своего любовника Пана. Оплакав его в хоре с обитателями лесов и морей, богиня, некогда созданная из пены, удалилась в чащу, куда еще не проникли настойчивые миссионеры новой религии, и предалась горю. Она горевала по былым временам, по былой красоте, былым жертвам и всеобщей любви.

По другой версии, озвученной в известном апокрифе – Евангелии от святого Дионисия, - богиня удалилась в чащу вовсе не потому, что скорбела о безвозвратно потерянном Пане. В своих злобных нападках на олимпийских богов грек Дионисий, позже преданный анафеме христианским собором, утверждает, что Афродита предала Пана. Якобы ей был предоставлен выбор: умереть с ним, оставаясь богиней, или отказаться от самой своей божественной природы и удалиться в чащи в обмен на то, что ее не будут преследовать приверженцы новой религии. Афродита, утверждает Дионисий, выбрала второе.

Новые христиане презирали ее и забыли. 

Христиане поздних времен вспомнили об Афродите. Некий монах из Германии в 1211 году дополнил ее именем список бесов второго ранга (всего в табели было четыре ранга). Богиня заняла свое привычное место во втором кругу пантеона. Только теперь уже антибогов. Для нее это никакой разницы не имело: в средние века христиане в могуществе бесам не отказывали, а раз так, то какая ей, с ее эллинским жизнелюбием, разница, за кого играть?

Сейчас христиане не верят ни в Афродиту, ни в единого бога.

Пана тоже оживили. Его обличьем стали наделять чертей. Копыта, козлиные ноги, рожки, похотливый взгляд, гипертрофированные мужские причиндалы. Пан не возражал.

Да и с чего бы это он стал возражать?

Он же давно умер.