“Крестик и спаситель. По ночам он душит. Распят не спаситель, а один из разбойников”…

С трудом разобрав, что написано на листочке, я бросил его на стиральную машинку и почистил зубы, с трудом протиснув щетку в рот. Из заплывших щек на меня хитро поглядывали маленькие поросячьи глазки. Мои. Это все жара. Проклятая жара. По утрам я на простыне не лежал, а плавал.

На кухне валялся другой листок. Я машинально поднял его.

“Герой входит в лифт. Не может вспомнить. Где-то под крышкой лифта прячется дьявол. Есть ли у лифта крышка? Есть ли дьявол? Концовка – черт его знает. Есть ли черт? Есть ли концовка?”

Эти бумажки валялись во всех комнатах квартиры, на балконе, в туалете и даже под умывальником на кухне. На каждом из них был набросан план очередного рассказа. Рассказов не было. Я вот уже с месяц был обуян намерениями и каждое утро брал с собой на работу один из этих листков, собираясь написать то, что на нем обозначено. Но мешало все. Больше всего – жара. Так я, по крайней мере, думал. Не знаю, думали ли листочки.

На кухне ноги прилипали к линолеуму. Выругавшись, я поднял с пола другой листок.

“Из головы треклятого соседа выползает обитатель четвертого мира. С ужасным шумом он сопит, рыгает и требует, чтобы я прочитал Лукьяненко, или, на худой конец, Кира Булычева”… Ах, дьявол!

 - Но послушайте, вы только и делаете, что всякую хрень печатаете.

Юноша напротив заложил ногу на ногу и закурил. “Дойна”. Меня едва не вырвало. В кабинете нечем было дышать.

 - Ты прав, - мягко сказал я, - прав. Только учти, – не я печатаю.
 - Да какая разница?
 - У тебя хреновый рассказ.
 - Твои последние не лучше.

Блядь, он был прав. Он выложил козырь, и мне нечем было крыть. Что ж, я решил использовать ситуацию в свою пользу.

 - Да, ты прав. Чего-то не пишется. Это все жара. Треклятый июнь, жара, лето, отпуска, Крым, Болгария, пыль, участившиеся случаи обмороков на улице и блядский жаркий ветер. Давай немного успокоимся и поговорим осенью.
 - Да ты что, издеваешься? Издеваешься, мужик? Я не могу ждать до осени. Ты что, не понял? День рождения моей телки – через неделю, и я хочу, чтобы этот рассказ появился в газете. И чтобы рядом стояло – “любимой и дорогой Жене посвящается”.

Я вздохнул и еще раз глянул на листы.

“Дорогая Женя… Любовь – такое странное чувство… Любовь… Тебе так хочется сделать что-то для любимого человека… Приготовить ему супчик….”.

Я не мог это взять, видит Бог, не мог. И он, этот прыщавый урод, видел, что я не могу это взять. Но не отступался. Позвонили, и я поднял трубку. Урод демонстративно начал вглядываться в мое лицо и внимательно слушать.

 - Алло? Лоринков? Москва!
 - А, Киреев…

Это был Киреев из журнала “Континент”. Наверное, для него я был уродом, не желающим отступаться. Но какого хрена тогда он мне звонил?

 - Добрый день. Добрый. Ну, как?! Ждем текстов! Ждем! Текстов!
 - Я же посылал…
 - Нет, - погрустнел Киреев, - нет, нам нужно что-то в духе того рассказа. Юг, цыгане, вино, солнце, - лето, жара, все пропитано солнцем, понимаете?! Пропитано солнцем! В каждой молекуле – солнце! Вы же южный писатель! Вот что нам нужно! Юг!
 - Солнце! – заорал я.

Урод подпрыгнул на заднице и уронил пепел себе на грудь. На чистоте его майки это не отразилось. Никак.

 - Да не кричите вы, - внезапно успокоился Киреев. – Я вас и так отлично слышу.
 - Послушайте, - сказал я, - послушайте. Я был пьян. Я был в отчаянии. Я хотел поиздеваться над Павичем. Я не собираюсь писать ничего больше в этом духе. Не собираюсь. Поймите же…
 - Итак, - блядь, он не слушал меня, когда не хотел слушать, - ждем! Больше солнца! Солнца, вина, экзотики, юга! Ждем! Всего доброго!

Я положил трубку. Длинноволосый урод молчал. Несколько минут я не глядел ему в глаза. Мне было стыдно. Наконец, я решился.

 - Ну вот, видишь. Далеко не всегда текст принимают. Даже если он хорош.
 - Но мой-то – просто отличный, - самодовольно возразил юнец.

Потом он неожиданно наклонился через стол и похлопал меня по плечу.

 - Да не грузись, старина. Я, так и быть, отчислю тебе процент с Нобелевской премии.

В слове “еще” этот уебок делал четыре ошибки. Он закончил девять классов и работал мойщиков машин. Я мечтал быть таким же самодостаточным, как он. Я машинально достал из заднего кармана джинсов, полностью облепивших ноги, листок.

“Две лесбиянки перепуганы. Страх. Страх как основное человеческое чувство. Дева Мария плачет, глядя, как глупых дырок по образу ее и подобию сотворенных ебут в…”.

“Господи, я утратил веру в тебя и в себя. Дай мне знак, господи! Пожалуйста, блядь, дай мне хоть какой-нибудь, ну, пусть самый малюсенький знак, чтобы я мог спокойно глядеть вперед. Ну, хоть самый маленький. Господи. Пожалуйста”.

Дописав это, я почувствовал необычайный прилив сил, и, собрав бумажки, выкинул их в мусорное ведро. Потом решил завязать со всем этим и больше не писать. Все выходные я мыл посуду и чистил дом. Я чувствовал себя так, как может чувствовать себя человек, у которого умер тяжело больной родственник, не встававший с постели лет десять, и мочившийся в “утку”, которую надо было менять пять раз на дню. Я сожалел, но мне стало легче. Можно сказать, я выздоровел.

Через неделю я позвонил Жене, в честь которой ее прыщавый дружок написал дурацкий рассказ, и мы договорились о встрече. Еще через две я вдруг написал хороший рассказ. На следующий день жара спала, и пошел дождь.

“Сказать, что… бог крайне неконкретный человек. Вечно дает какие-то знаки, которые можно понять и так, и этак. Две телки насильно трахают в лифте третью, и после этого она открывает в себе дар проповедницы. Трахают огурцом. Огурцы по пять леев. Грязные. Чистые по восемь, но в супермаркете. Если б не пожадничала, думает она, когда ее натягивают огурцом в земле, было бы намного лучше… Проехаться по баптистам. По проповедникам. По огурцам”.

 - Шура! Лева! Шура! Лева!

И тогда на сцену вышла группа “БИ-2”. Мне, в общем-то, было по хуй, кто вышел на сцену, потому что ничего, дальше трех метров, я не вижу. Так что на сцену могла выйти и группа “Стрелки”, и “Тату”, или даже Жоржетта Войнован, или просто какой-нибудь хмырь, который стал бы поправлять микрофоны или даже помочился бы на стадо внизу. Но всем остальным было не по хуй. Толпа в легкоатлетическом манеже волновалась и повизгивала. Блядские тетки от “Витанты” недоливали пиво в бумажные стаканчики. Из-за этого я переживал. Ужасно. А на все остальное, - в частности, на то, кто там вышел на сцену, - мне было по хуй.

У меня было три огромных преимущества перед большинством собравшихся на этот концерт. У меня было пиво, были бабки, и была телка. С одной стороны, это меня радовало. С другой, несколько пугало, поскольку каждый раз, когда у тебя есть телка, пиво и деньги, все это хочет кто-то забрать. Стандартное начало всех революций. Пока я так рассуждал, это чуть не случилось.

 - Эй, - позвал меня с пола уебок в военном пальто, украшенным его же грязными волосами. – Эй, брат!

Он сказал это пафосно. Должно быть, он представлял себя в Вудстоке.

 - Брат, - сказал он, и улыбнулся так примирительно, что я не мог не продолжить беседу.
 - Какого хрена нужно?
 - Брат, можно мне попить твоего пива?
 - Нет.
 - А докурить сигарету?
 - Нет.
 - Хотя бы немного чипсов?
 - Нет.
 - А пару лей ты не найдешь для меня?
 - Нет.
 - А эта девчонка пришла с тобой?
 - Да. Пошел на хуй!

Он раздвинул руки, воображая себя воплощение “пацифика” и, кивнув головой, скрылся.

 - Ну почему, - спросила меня телка, - почему ты такой грубый?
 - Последнего хиппи захреначили штыком в задницу в 67-м во Вьетнаме, куда его все-таки услала призывная комиссия. Ясно?!
 - Какой-то ты нервный.
 - Я люблю оригинал. Но не люблю стилизацию. Все эти длинноволосые хиппи – такие же уебки, как и коротко стриженные яппи. У вас только прикиды разные. Они – говно карьеры, а вы – альтернативное говно.

Она знала, что я отвечу на следующий вопрос. Поэтому ни о чем не спрашивала.

Пробиваясь через толпу, к нам снова подошел попрошайка. Он хотел было дружески меня обнять, но я уклонился.

 - Брат, - глупо промычал он, - брат! Я хочу попросить у тебя прощения, и еще хочу, чтобы ты не обижался на меня. Все люди братья! Peace! Мир!
 - Хэй, Джуд, и Элеонора Райби. Пошел на хуй!

Он снова отвалил. Это начало напоминать мне пинг-понг. Шура и Лева взяли высокую ноту. Я привстал на цыпочки, и ухватил свою телку за задницу. Мы собирались уходить. С меня было довольно.

Конец
К текстам