- Девятьсот четыреста пять…
Рубряков задумчиво выписал цифру, после чего бросил в угол подвала мел и присел на корточки, обхватив руками заросшую голову.
Стена была исписана данными о погибших от руки заточенного депутата тараканами, и об их удачно спасшихся товарищах. Здесь Рубряков вообще многое узнал о тараканах. Например, он видел, как они рожают. Зрелище было настолько мерзким, что Влад даже не стал убивать отвратительно раздувшуюся самку насекомого, а тихонько отошел в сторону и плакал до тех пор, пока в подвал не зашел цыган, надзиравший за пленником. Тот, как мог, утешил Рубрякова, раздавил тараканиху, и пообещал узнику, что того переведут в другое помещение этажом выше.
Влад находился в темнице уже два с половиной месяца. Глаза его привыкли к полутьме. Он хорошо ориентировался в сумерках и даже как-то попробовал бежать. В тот день он сумел упросить цыганского барона отпустить его с сопровождающим в поле. Там они с цыганом Эйтелой пили вино, стреляли из самодельных арбалетов в жаворонков и бросали колосками пшеницы вслед уходящему в погреб солнцу.
- Отчего тебя так странно зовут? - спросил разомлевший от вина, и потому жаждавший хорошей беседы Рубряков.
- Было дело, - смеялся Эйтела, - к нам приезжал один журналист, писать про цыганский быт. Смешной. При нем барон позвал меня, вот и случилась путаница.
- Это как? – любопытствовал Рубряков, накладывая на тонко нарезанный помидор слой овечьей брынзы.
- Зовут меня Телла. Я как раз шел мимо дома барона, как он высунулся из окна третьего этажа по пояс, оперся руками об землю, и крикнул – Эй Телла! А рядом, как мне позже сказали, был тот журналист. Вот он и решил, что в Сороках живет цыган по имени Эйтела!
- Вот дурак, - довольно осклабился Рубряков, - этот журналист!
- Это точно, - соглашался цыган, - только с тех пор так и повелось, звать меня не Телла, а Эйтела. Он позже рассказ даже про нас написал.
- Хороший?
- Все вранье.
- Значит плохой, - резюмировал Рубряков.
- Наоборот, - не согласился цыган, - раз все вранье, значит, хороший.
- Любите вы, цыгане, сказки.
- Мы в них живем.
Наконец, уставшие депутат и цыган прилегли на покрывало, прихваченное из дома. Доверчивый Эйтела через пять – десять минут ушел в страны сна, а Рубряков, приподнявшись на локте, внимательно разглядывал лицо своего стража. Когда он убедился в том, что цыган уснул так крепко, что им можно стрелять из пушки, то потихоньку пополз в сторону, за поле. Там, близ холма, Рубряков перетер веревки на ногах заостренной линейкой, что он сумел украсть у одного из многочисленных правнуков барона, и побежал прочь. Ему даже страшно не было – так он верил в успех.
- Эй, добрый человек, - позвал Влад крестьянина, набиравшего воду в колодце.
- Что надо? – недружелюбно отозвался хлебороб, не поворачивая к беглецу лица, в морщинах которого залегла земля Молдавии.
- Добрый человек, это уже не Сорокский уезд?
- Уже нет.
- Ты знаешь, кто я?
- Странный человек, зовущий меня из-за дерева, хотя что ему стоит выйти ко мне поближе, чтобы я разглядел его.
Рубряков вышел. Выглядел он не ахти: порванная рубаха, мятые брюки, обувь, заляпанная грязью. В общем, обычный житель села Молдавии.
- Ну, и что надо? – спросил, наконец, крестьянин.
- Добрый человек, - повторил Рубряков, считавший, что именно так должны обращаться друг к другу добрые молдаване, - добрый человек, я – депутат Рубряков. Слышал ли ты что обо мне?
- Это тот самый, кто называл нас, молдаван, румынами? – неприятно удивился крестьянин.
- Тебя обманули, добрый человек, - покривил душой Влад, - никогда я ничего такого не говорил.
- А я слышал, - заупрямился Ион (так звали собеседника Рубрякова), - как говорили, будто ты хочешь всех молдаван румынами сделать.
- Неправда это! – второй раз отрекся Влад.
- Чем докажешь?!
- Даю тебе честное слово, что никогда я не хотел называть молдаван румынами, - третий раз произнес отречение Рубряков.
Где-то на окраине села трижды прокричал петух. Потрясенный Влад, веривший в мистические совпадения, чувствовал, как сильно дрожат у него ноги.
- Даешь слово… - задумался Ион, - что ж, это и впрямь убедительно. Пошли в дом.
Рубряков последовал за крестьянином в саманную хату, где сердобольная хозяйка накормила его. Крестьянин в это время пошел к участковому села и рассказал все о Владе.
- Это же тот самый, за нахождение которого обещали миллион леев! – взволновался сельский Пинкертон, и побежал на почту, звонить.
- Тот самый Рубряков, за которого деньги обещали, - по секрету сказала служащая почтового отделения подруге.
Через полчаса о том, что Рубряков в селе Калфа, знали в Сорокском уезде, что от села – в пятидесяти километрах.
Вечером Влада забрали. Участковому пообещали, что миллион леев придет по почте на следующий день. Ночевал Влад в подвале, где убил своего триста восемьдесят шестого таракана, что и записал на стене мелом. Не дождавшись денег, участковый запил.
- Вот так… Так… А, черт, не так сильно!
- Что это у вас тут происходит?
Недоумевающий президент стоял на пороге кабинета Лоринкова, где тот стоял у стены со слегка приспущенными штанами. Над задницей журналиста склонилась секретарша.
- А вы опять без стука, - грустно констатировал журналист и подернул штаны. – Мне укол делали.
- Болеете? - сочувственно спросил президент.
- Еще как, - хмуро ответил Лоринков и спросил, - а не пора ли нам выпустить джина из бутылки?
- Что это вы штампами заговорили? Вы о чем?
- Да все о нем же. О нашем депутате.
- Есть нужда?
- Да как вам сказать… Он уже своего рода легенда. На прошлом митинге Рошка велел отслужить панихиду по “похищенному и безвинно убиенному красными дьяволе рабу божьему Владу”. Опять же, скоро новый марш протеста намечается.
- Перегородят центральный проспект?
- Как обычно. По-моему, нарыв созрел. Рошка, кажется, сам поверил, что Рубрякова нет в живых.
- Что ж, ему же лучше: кассой делиться не придется.
- Так-то оно так, - задумался журналист, - однако у меня к вам вопрос.
- Это еще какой же? – насторожился Воронин.
- Скажите, - проникновенно сказал журналист, мягко взяв президента за руку, - а где вы прячете золото партии?
Секретарша пулей выскочила из кабинета. Минут пять Воронин грязно ругался, а счастливый Лоринков громко хохотал. Это была его любимая шутка. Исключительно для внутреннего пользования, как он говорил, - ведь повторялась она им так часто, что смеялся остроте только сам Лоринков. Воронина же этот вопрос несколько злил. Дело в том, что президент на самом деле не знал, где же золото партии коммунистов МССР, верил, что пресловутое сокровище существует, и в глубине души надеялся его найти. Но о своих подозрениях ни с кем не делился. Как не собирался делиться и найденным золотишком.
- Продолжим, - отсмеявшись, вновь заговорил Лоринков, - на данный момент тема Рубрякова почти исчерпана. Он – мученик. Жертва. Святой. И тут-то мы его вытаскиваем за бороду (согласитесь, уши для этого у него чересчур малы) из нашего сорокского подвала. Дескридитация налицо. Все решают, что Рубрякова спрятали, дабы поднять рейтинг христиан-демократов. Рошка свирепствует и допускает ошибки. Приднестровцы тоже злобствуют: они же обвинили нас в том, что мы Рубрякова убили… В общем, нашего бородатого мальчика пора вытаскивать на свет божий.
- Да, - задумался президент, - наверное, вы правы. Кто займется Рубряковым?
- Да я и займусь, - согласился Лоринков, после чего похвастался, - меня в Сороках любят. Когда-то я написал мистический рассказ о цыганах.
- Хм, - тактично кашлянул президент, и прошел к окну.
Воронин вспомнил, как ему, тогда еще просто председателю фракции в парламенте, пришло письмо от Общества цыган Молдавии с жалобой на некоего графомана, опозорившего всех цыган республики своим, как говорилось в письме “полоумным бредом”.
На улице мерзло около полутора тысяч человек. Оратор что-то выкрикивал в микрофон, но прислушивались к нему мало. По краям толпы стояла женщины в тулупах и валенках: они торговали водкой на разлив и горячей закуской. С водкой пришлось смириться даже самые европеизированным европейцам, как с усмешкой называл Лоринков сторонников Рошки. Было холодно. Очень холодно.
- Там же дети, в толпе! – с нескрываемой досадой отметил президент, и выругался, - детей бы хоть пожалели, варвары!
- Не переживайте вы так, - успокоил его Лоринков, - они уж вас не пожалеют. Даже дети.
- Да уж… Я, кстати, завтра уезжаю, поэтому постарайтесь решить вопрос Рубрякова аккуратно, весьма аккуратно.
- Куда это вы?
- У меня встреча, - горделиво расправил плечи Воронин, - с президентом США, Джорджем Бушем-младшим!
- Ох уж эти ваши встречи. Коммунисты вас не поймут, а демократы все равно не поверят.
- Ладно, ладно, - поморщился президент, - это уж позвольте решать мне и советникам по внешней политике.
Отойдя от окна, Воронин подошел к Лоринкову, и подозрительно спросил:
- А что это вы в последнее время почти не пьете?
- Лечусь же. Лекарства со спиртным несовместимы .
- Отчего лечитесь?
- От туберкулеза, - ответил Лоринков, преднамеренно кашлянув в лицо собеседника.
Последовал очередной взрыв ругани и смеха.
- Тупею, - утирая слезы, хихикал Лоринков, - тупею я тут с вами совсем. Мне бы книги писать.
- Это вы бросьте, - прикрикнул Воронин, - никаких мемуаров!
Потом подошел к зеркалу и потер лицо рукой.
- Придется побриться здесь. Самолет через полчаса. Домой заехать не успеваю.
- Хотите лосьон после бриться? – предложил Лоринков.
- Не откажусь, - поблагодарил президент.
Через несколько минут, распростившись с журналистом, благоухающий отменным немецким лосьоном Воронин отбыл в аэропорт.
- Милый, - поцеловав его на прощание, сказала секретарша, - милый, что это за странный запах какой-то?
- Лосьон, - млея от ласки, ответил президент.
- А, тот, немецкий, которым я Лоринкову перед уколами задницу протирала…
В реве двигателей взлетавшего самолета президенту чудился гадкий, шакалий смех Лоринкова…
- Здравствуй, барон, - с удовольствием распрямил затекшие в машине ноги журналист и подпрыгнул несколько раз.
- Рад видеть, - радушно осклабился старик.
Собрав в густой пучок бороду, барон подмел перед Лоринковым немного места во дворе. Затем женщины принесли ему медный таз, полный живых рыбешек. Опустив туда бороду, старик со смехом глядел, как они очищают густую растительность на его лице. Лоринков, отчасти привыкший к чудачествам барона, терпеливо ждал. Язык младшего сына старика все еще болтался на воротах его красивого, внушительного дома.
- Что ты привез мне на этот раз? - спросил барон, когда они с гостем поели в пристройке у дома.
Лоринков продумал, что не отказался бы жить в такой пристройке всегда, и ответил:
- На этот раз я приехал забрать Рубрякова.
- Жаль, - улыбнулся барон, - мы привыкли к нему. По вечерам мои рыбы выклевывают насекомых из его головы, вино струится по стенам его подвала, мой племянник рассказывает ему историю рода, а мы с ним беседуем о красоте.
- Много он понимает в красоте! – желчной отозвался журналист.
- Все мы в ней понимаем, - мягко не согласился цыган.
- Что это вы тут устроили на днях, - увел беседу в сторону Лоринков, - весь Кишинев об этом только и говорил.
- А ты сказал когда-то, что Кишинев только об этих ваших акциях протеста и думает, - лукаво подмигнул старик.
- Не лови меня на слове! – раздраженно отмахнулся Лоринков. – Лучше приведи своих людей в чувство. Как можно брать в заложники человека, который не совсем удачно положил кафель в ванной!
- Он не был заложник, - развел руками барон, - он обиделся на нас, намазал хлеб маслом и вареньем, а потом зашел в подвал и закрылся сам! Он просто расстроился из-за того, что сделал свою работу плохо.
- Надо же! – ехидно воскликнул Лоринков. – Какой мягкий, вежливый, тактичный и самодисциплинированный строитель вам попался! О, сама невинность! Воплощение! Образ! Только, чтобы бедолагу из вашего подвала вызволить, нам пришлось спецназ к вам посылать…
- Недоразумение, - поджал губы барон, - исключительно недоразумение.
Внезапно Лоринков зажмурился, после чего вновь широко раскрыл глаза. Во двор дома зашел конь неестественно стального цвета, с наростом на лбу, смахивавшим на рог…
- Единорог? – прошептал Лоринков, крепко держась руками за край стола.
- Может быть, - уклончиво ответил цыган, и видение пропало.
- Ладно, - вяло сказал уставший Лоринков, - не много ли мистики? Ведите меня к Рубрякову. Отпустим его сегодня ночью.
- Повезете в Кишинев? – спросил барон.
- Ни в коем случае. Вывезем куда-нибудь на дорогу, там и оставим. А дальше пускай пешком идет.
- Что ж, - сказал барон, - что ж… Странствие – лекарство от тоски. Пускай развеется.
Мужчины вновь вышли во двор. Бороду барона за его обладателем несли пажи. Под ногами шедших трескались орехи, скорлупа которых возвышалась по углам забора, переливаясь молдавскими сумерками, как золотистая чешуя рыб барона.
- Что это за рыбы у тебя, барон, - вспомнил Лоринков, - прямо дрессированные!
- Это не рыбы, - ответил старик, - разве ты видел рыб, выклевывающих крошки из бороды человека? Это птицы.
- В воде? В виде рыб? Ты сошел с ума?
- Ты видишь их рыбами, я вижу их птицами, а они, может, звери. А может, их вообще нет, или есть, но только призраки?
- Тебе бы в цирк, старина. На худой, конец, на лекции по богословию. Подари мне одну твою рыбо-птицу, а?
Лоринков, не ожидавший, что барон согласится, был тронут, когда перед отъездом ему вручили маленький аквариум, в котором плавала рыба с желтой чешуей и глазами, глубокими, как душа ночи.
- Выходи! – крикнул Лоринков, и ногой выпихнул Рубрякова из машины.
Перед этим депутату развязали руки. На лице оставалась лишь повязка. Лоринков надеялся, что узник догадается ее снять.
- Дальше пойдешь сам, - коверкая голос, приказал Лоринков, и издевательски пожелал, - счастливого пути!
Машина отъехала метров на двести. Безучастный ко всему депутат стоял, опустив руки. Лоринков чертыхнулся и дал задний ход.
- Повязку-то сними! – крикнул он, и уехал окончательно.
Спустя несколько часов в пресс-службу Министерства Внутренних Дел поступил звонок.
- Мы нашли Рубрякова! – радостно сообщил сержант полиции, служащий в поселке близ Бендер.
На место срочно выехала целая делегация.
… Пятнадцать, двадцать, сто… Обессиливший Рубряков остановился и решил, что будет считать шаги с нуля. По дороге он шел уже час. Пару раз спускался в кукурузное поле: после прохладного подвала почки стали функционировать неожиданно и часто. Внезапно Влад увидел на дороге свет и стал посреди пути.
- Что надо? – спросили его из патрульного автомобиля.
- Я депутат, Рубряков, в Кишинев, везите меня в Кишинев!
- Рубряков? – подозрительно осмотрел его вышедший из машины полицейский. - Да ты сумасшедший просто!
Машина, сопровождаемая проклятьями Влада, уехала. Еще через час он сумел добраться до села, где постучал в первый попавшийся дом. На его счастье, там жил почти не пьющий полицейский…
Узнав от него, что его ищут который месяц и за нахождение обещали заплатить миллион леев, Рубряков решил про себя, что потребует эти деньги с правительства.
- Все-таки я сам пришел, - подумал он вслух.
На следующий день над фронтистами, отслужившими панихиду по живому человеку, смеялся весь город. Юрий пришел в ярость, но все же отправился покупать букет, который должен был, вместо отца, положить 7 ноября к памятнику Штефана Великого. Также его удивило, что Влад, некогда преданный и идейный соратник, стал отчего-то вялым, и ко всему безучастным.
- Его пичкали наркотиками! – заявил Рошка журналистам, но сам так и не был уверен в этом до конца.
Уж что-то пугающе доброе, человечное, появилось в глазах Рубрякова.
А рыба с золотистой чешуей, подаренная Лоринкову цыганским бароном, на следующее утро, прополоскал холодный рот чистейшей водой, на глазах изумленного журналиста поднялась в воздух, и несколько часов пела о чем-то странною птичьею речью. Только когда Лоринков дрожащими пальцами расстегнул пуговицы на рукаве левой, почти парализованной руки, рыба, которая птица, взмахнула крылом и вылетела в окно, лишь на прощание одарив город печальным взглядом…
