- Арбайтен, арбайтен! – орал Иван Георгиевич Рошка на заключенных концентрационного лагеря, убиравших тела советских освободителей.
Поодаль в сс-совской форме стояли на вытяжку молодчики из НКВД. Убедившись, что убитые военнослужащие собраны в одном месте, Рошка велел заключенным построиться, после чего обратился к ним с речью.
- Недочеловеки! – специально коверкая русскую речь, прокричал он, - В результате доблестного отражения атак грязных коммунистических варваров войска вермахта и его преданного союзника короля Румынии Кароля Второго сумели изменить ход войны! СССР, в результате применения специальных вооружений, - среди которого чудо немецкой инженерной мысли ракеты ФАУ-2, разгромлен! Вы недостойны читать газеты, но сегодня мы делаем для вас, ублюдки, некоторое исключение. Читайте сегодняшние газеты…
К ногам заключенных высыпали ворох газет, сфабрикованных в типографии НКВД, с заголовками “Москва пала, СССР разгромлен, Сталин убит!”. Узники смотрели на Рошку с почти нескрываемой ненавистью – предатель.
- Все возвращается на круги своя! – кричал сентиментальный Иван Георгиевич, с трудом сдерживая слезы жалости к себе и к несчастным скелетам, лишенным чуда, которое снизошло на них совсем недавно, а теперь вот развеялось прахом сжигаемых бойцов – освободителей…
- Только работа сделает вас людьми, нужными рейху! Кто не хочет работать, тот умирает, потому что от живого бездельника для рейха нет пользы. Кто не может работать, тоже умрет, потому что тот, кто хочет работать – может это делать. Значит, кто не может, тот не хочет! Итак, работа это жизнь! Работайте…
В бараке под нарами Елена сделала то, что обещала Василию когда-то ночью у колючей проволоки. Он кончил, и она тоже.
После этого девушка собрала грязные волосы с шеи, и Василий перерезал ей горло заостренной металлической линейкой. Когда она умерла, он лег на нее и попытался себе вену на руке. Получилось, лишь, когда он всунул острие глубже, и дернул кровяную нить.
- По крайней мере, - думал он, - мы умираем счастливыми.
Но оба они были несчастны в ту последнюю ночь. ХХХХХ
Лоринков спровадил президента из кабинета и продолжил писать.
“…милый друг. Вчера я был на рыбалке в провинции. Удивительное дело, до чего молдавская провинция напоминает мне Соединенные Штаты 50-х годов. Это тем более странно, что, и мы это прекрасно знаем, ни в какой Америке, тем более, 50-х годов, я не был, и быть не мог. Ты вновь скажешь, что в этом повинна “Королевская рать”. Кто знает. Впрочем, я отвлекаюсь, и ты снова меня за это прости. Все это напоминает мне, как в детстве мы рисовали дерево, помнишь?
Рисуешь ствол, потом ветви, от каждой ветви еще по одной, от той – по две, и так… без конца, до тех пор, пока лист бумаги не прервет рост этого странного дерева.
На рыбалке мы почти ничего не поймали, потом брат дал мне сесть за руль, и мы, не спеша, - ты же знаешь, я плохо, и потому осторожно вожу, - поехали мимо пыльных полей красноватой кукурузы, мимо телег и облаков, задрапировавших неяркое солнце. Хорошо ли ты питаешься? Тепло ли одет? Надеюсь, у тебя все хорошо.
У колодца мы остановились и пили воду из ведра, потому что эмалевая кружка, прикованная в колодезной рукоятке цепью, совсем истрескалась.
Вода была холодной и безвкусной, но я все равно полюбил ее.
В провинции все по-прежнему: живут не спеша, разве что вместо колхозников появились фермеры, впрочем, такие же нищие, как когда-то колхозники.
Недавно я прогуливался по Долине Роз и вспоминал, как мы все тогда собирались у навесного моста пить вино, делиться планами на будущее, да, кстати, мы теперь здесь совсем не пьем… Ну, или совсем чуть-чуть пьем. Интересно, как выглядит эта Австралия, в которой ты живешь, и выглядит ли она хоть как-нибудь, и есть ли она вообще, эта Австралия, или это очередной миф, сказка, - как международный террор или индекс Доу-Джонсона?
Кажется, мы все, по достижении определенного возраста, делаем все совсем не так.
Забавно, я вспоминал о кружке, которую прикрепили цепью к колодцу, и совсем забыл добавить об одном депутате, - из местных, - которого мы посадили на цепь во дворе дома цыганского барона. Впрочем, дела наши здешние мелочны и неинтересны, должно быть, для тебя. По-моему, я совсем изолгался и немного устал. Это скоро пройдет, ты же знаешь.
Ну, помимо этого, я мог бы рассказать тебе еще о волоске этого самого пропавшего депутата, который (скорее, волосок, а не депутат) прогремел на весь мир, о силках из бороды, свитых цыганским бароном лично при мне (тут ты не упрекнешь меня в любви к слухам), об умершем человеке, который ожил, и еще о многом, о многом, о многом…
Увы, времени у меня мало и потому я продолжу в следующем своем письме…”.
Закончив, Лоринков бросил письмо в стол, предварительно написав на конверте цифру “124”. Писем в ящиках было уже слишком много. Журналист позвонил в управление делами президента и попросил:
- Выделите мне стол побольше.
Глядеть в ящик он опасался. Письма выглядели руническим укором. Маленькими белыми штыками. На каждом трепетала часть того, прежнего, человека. Он не любил заглядывать в ящик, и открывал его лишь затем, чтобы бросить туда очередное письмо.
Лишь только раз, очень много выпив, он по секрету рассказал приятелю, что пишет письма выдуманному самому себе, который, якобы, уехал в Австралию. Приятель не успел никому об этом рассказать, так как сам уехал в Германию. Позже Лоринков размышлял, не выдумал ли он и приятеля, который, якобы, уехал в Германию?
Журналист открыл окно.
- Долой коммунистическую цензуру! – кричали на площади демонстранты.
- Долой! – заорал в ответ Лоринков и рассмеялся.
Многие на улице удивлено стихли. Хандра Лоринкова сползала по стенам, освобождая его от своего гнетущего присутствия. Он плюнул ей в след. ХХХХХХХ
- 120 минут социализма, будет 120 минут социализма! - орал под окном Дома Печати мужчина в изодранной в давке дубленке, прижимая к штанине меховую шапку. Несколькими минутами ранее он вырвался из толпы.
- А ты-то чего радуешься, - прошипел журналист, глядя на мужчину сквозь мутное стекло кабинета. – Тебе, что ли, жрать нечего?!
Прохожие одобрительно шумели. Шестого ноября у Национального Дворца, переглядывающегося окнами с Домом печати, собралось десять тысяч человек. Лица их были суровы и напряжены. Газета Лоринкова около месяца назад объявила, что проведет торжественную акцию “120 минут социализма”, и будет продавать колбасу и хлеб по советским ценам. Десяти тысяч человек не ожидал никто. Кроме Лоринкова. Это был их замысел. Их – его и президента. Пьяный замысел: перебить акции протеста Рошки, и показать, как они немногочисленны.
- Если идиоты и впрямь не понимают, что две тысячи человек не имеют права менять всю страну, - сказал Лоринков президенту, кутаясь в плед, - то мы покажем им десять тысяч еще боле нелепых идиотов. Кстати, отчего это у вас так холодно?
- Поставщик теплоэнергии разорвал с президентским дворцом контракт, - грустно ответил Воронин, прижимаясь к камину.
- Вы же, черт побери, президент! Прикажите!
- Не могу, - уныло объяснил его высокопревосходительство, - я бы и приказал, да толку не будет. Поставщику теплоэнергии отключили свет поставщики электроэнергии.
- Назначьте меня премьером, - воодушевился Лоринков, - в этой стране только я наведу порядок.
- Сколько вас таких было, - зябко потер руки президент.
- Я – исключение.
- С тобой меня преследует целая череда неудач и поражений.
- Смею вас поправить – забавных неудач.
- Какая разница. У Рошки на площади по-прежнему толпа. Небольшая, но толпа. Как чесотка.
- Локализованная чесотка.
- Да, это верно.
- Что вы будете делать, мой президент, если мы победим? Задумайтесь над этим. А когда хорошо подумаете, поймете, что лучше нам проигрывать.
- Танцы до упаду. Хора на выбывание, - сказал президент.
- О чем вы?
- В селе, где я рос, молодежь часто устраивала хору, - круг танцующих. Вытолкнуть из него никого нельзя было. Выходили те, кто больше не мог танцевать.
- Это очень поэтично, мой президент.
- Не называйте меня “мой президент”, у вас – два паспорта, кроме молдавского. Румынский и русский. У меня в Совете безопасности не дилетанты работают.
- Что поделать, - пригорюнился журналист, - я неисправим. С детства у меня были тайники и клады. Как у Гретхен в сказках Гримм.
- Как поэтично, мой журналист, - позабавился президент.
- Не называйте меня “мой журналист”. Выгоните лучше своих советников. Самых одиозных. Скачук и Андрейченко. Вы бы только знали, какая слава о них идет…
- О, - оживился Воронин, - вы бы знали, какая слава идет о вас…
- Да ладно вам, - деловито сказал Лоринков, - конверт с детальным описанием наших шалостей лежит в сейфе моего адвоката. В случае чего, сами понимаете…
- Бросьте, - махнул рукой президент, - оба мы с вами безобидные чудаки.
- Не очень безобидные, - прыснул журналист, - вы только послушайте, что мне пришло в голову…
Теперь Лоринков отчаянно трусил и потому беззаботно смеялся. Толпа на площадке у фонтана уже ревела, требуя бесплатной колбасы. Где-то на углу ошалевшие прохожие рвали из рук друг у друга советские рубли. Толстенные пачки. И где они их только достали, с тоской подумал Лоринков.
- Сказки, сказки, вечные сказки, - задумчиво бормотал он, набрасывая пальто. – А вот у меня все по-другому. Сначала ты перестаешь верить в Рождество. Потом ты не веришь в Новый Год. Следом за этим идет утрата веры в Бога. Наконец, ты перестаешь верить в любовь.
Домыслив эту незамысловатую сентенцию, журналист вышел во двор Дома Печати и взмахнул рукой. Редакционный грузовик с бесплатными товарами двинулся к площади. Толпа облепила машину, как тараканы – Бухарестский вокзал.
- Это не со мной, это не со мной, - сквозь зубы выговаривал себе Лоринков, с боем прорываясь к машине, где сотрудники газеты устанавливали палатку.
Потеряв часть рукава и пуговицы на пальто, обозленный журналист все-таки добрался до редакционной машины, где взял мегафон и принялся уговаривать толпу:
- Отойдите назад! Все получат все! Но – в очереди! Отойдите!
Под ногами полицейского оцепления сновали юркие старушки. У прилавка они плакали, брали свою долю товара, после чего сбрасывали его в каком-то, ведомом только им месте, и возвращались назад, чтобы, плача, взять колбасы еще.
- А вы-то что здесь делаете? – заорал журналист, увидав в толпе лицо другого президентского советника, Скачука.
Тот лишь виновато взмахнул над головой пустой авоськой и пачкой советских рублей, и попытался развести руками, но это у него не получилось. Неподалеку группа студентов отбирала камеру у оператора московского телеканала.
Жизнь била ключом.
Толпа содрогнулась, и Лоринков очнулся уже на мокром асфальте. Изловчившись, он встал и оказался прижат в машине.
- Колбасы! Обманули! Аа-а—а!!!! – орали со всех сторон.
Редакционный автомобиль уезжал, сопровождаемый градом камней – из-за давки акцию прекратили. Грязно выругавшись, Лоринков вывернул наизнанку изорванное пальто, содрав с рукава повязку и эмблемой редакции. Также он улыбнулся, что сделало его практически неузнаваемым: Лоринков не умел и не любил улыбаться, и улыбки его смахивали скорей на гримасу.
- У этого лицо знакомое! – завопил пожилой жлоб, ухватив журналиста за плечо. – Кажись и он народ дурил!
- Я?!
Лоринков вырвался и настиг пытавшегося скрыться фотокорреспондента своей же газеты, не догадавшегося снять повязку (перед акцией он заставил надеть такие повязки всех в редакции, - “мы же одна команда”). Повалив бедолагу, он стал пинать того в живот, приговаривая:
- Вот кто народ дурит, вот кто народ дурит!
Фотокорр тихонько подвывал и не понимал, что происходит.
Люмпен, вообразивший, что нашел собрата по несчастью, подбежал в Лоринкову, и, обняв его за плечи, тоже принялся пинать фотографа.
- Все равно у него скоро 35-дневный отпуск, - устало сказал себе Лоринков, выбравшись из толпы.
На следующий день акцию газеты обругали все средства массовой информации. Лоринков лениво огрызался, но главное было достигнуто: все, даже оппозиция, замечали, что за бесплатной колбасой пришло в пять раз больше народу, чем на антикоммунистические митинги к Рошке. ХХХХХХ
“О людях во власти, - вернее, в режиме, закрывшем, подобно грозовым тучам солнце свободы, воссиявшей было над нашей республикой, - говорят уже сами их фамилии. Вчитайтесь: президент ВоронИн, премьер-министр ТарлЕВ, министр экономики ЗбруйкОВ…”
Рубряков раздраженно отшвырнул газету “Литература ши арта”, автор передовицы в которой (с весьма патриотичной фамилией Дабижа) тактично обошел фамилию “РубрякОВ”, и “ОсипОВ”, которые оба состояли в партии Рошки. Газету Рубрякову, по его просьбе, выписал цыганский барон.
Несмотря на то, что Рубрякова называли “серым кардиналом партии”, и он не терял надежды все-таки выбраться из заточения в Сороках, депутат никак не мог забыть о своей злополучной фамилии. Слишком она у него была “русской”.
Влад устало лег грудью на свой стол в подвале и хлебнул чаю прямо из чашки, не поднимая рук, свесившихся по бокам.
- Что делать? – бормотал он, прихлебывая чай уже носом.
Этому его научили в интернате, где он вырос.
Думать было о чем: рано или поздно его выпустят, это без сомнений, цыганский барон человек незлобивый, а там, в Кишиневе, соратник Юра экстремизмом распугивает людей. Сумасшедшие были по-прежнему с христиан - демократами, но большая часть электората отвернулась. Об этом Влад судил по статьям в “Литературе ши арте”, где про митинги писали, что там собираются двадцать- тридцать тысяч человек, а не сто-двести тысяч, как прежде. Значит, думал Влад, на самом деле собирается не больше двух-трех тысяч.
На стену вполз таракан. От неожиданности Рубряков чертыхнулся. Икона в углу нежно погрозила ему пальцем. В зарешеченное окно подвала с мягким стуком падали перезрелые ягоды дикого винограда. Одной рукой Влад подбирал их и давил языком. Другой аккуратно, чтобы не потревожить таракана, взял нож. Насекомое, словно дождавшись этого, юркнуло под плинтус.
Влад встал, взял кусочек мела и поправил счет на стене. Теперь он выглядел так:
“32 убито – 2 спаслись”
Опавшего винограда в подвале было уже по колено. Влад погладил окладистую бороду и, разувшись, начал топать ягоды. Сразу же на пол полилось вино. Пол подвала подтек. Влад слышал, как соседи снизу (у барона был многоярусовый подвал) жадно хлебали вино, сочащееся с потолка. Рубряков лег спиной в вино и, мерно покачиваясь, уснул. ХХХХХХХ
- Посмотрите на этот туман, милая…
Лоринков отломил кусок влажного хмурого месива, свесившегося над крышей, где он стоял, полуобняв девицу по имени Лилия.
И затем предложил:
- Вы не хотели бы отведать?
- В это время года, - кокетливо дернула она плечом, - туман особенно вреден для горла.
Что-то посыпалось на крышу, где они с Лилией прогуливались.
- Ах, что это? – наигранно взволнованно воскликнула она.
- Не обращайте внимания, - так же банально ответил журналист, - это всего лишь разбились мои надежды. Портье!
Мгновения спустя швейцар с усами до бедер сметал щеточкой в совок осколки надежд молодого человека, что Лилия отведает туман его детства.
- Милый, милый, - приложила она руку к тому месту, где голубая жилка колотила его горло, - ах, неужто все это вам важно, так важно? Этот пот, эти нелепости, это тыкание чем-то в кого-то, ах, милый…
- Право же, - улыбнулся он, - не сходить ли нам с вами на вечеринку?
- А может быть, театр, - спросила она, - в городской театр, где я вчера была с друзьями?
Тут снова раздался звон надежд, которые Лоринков хранил в боковом кармане пиджака.
- В том театре, - увлеченно продолжала она, - дрессированные блохи танцевали танго, дарили друг другу стихи, а потом, о, ужас, совокуплялись. Кстати, милый друг, там я познакомлю вас со своей очаровательной подружкой, Анитой! У нее восемь приемных детей! Какое самопожертвование! Пятерых она отдала в хорошие руки! Осталось еще трое.
- Право, - взял ее под руку кавалер, - отчего бы нам и не сходить в этот театр?
Они, придерживая друг друга под локоть, шагнули под крышу дома, и девица оступилась. Увы, решимости поцеловать ее ему не хватило, – он всего лишь покрепче сжал ее локоть.
- Подлец, - воскликнула Лилия, - вы сделали мне больно!
- Но кислые соусы, - возразил он, - порой подходят к утиным грудкам.
- Впрочем, - подумав, согласилась Лили, - вы правы.
Поймав такси в сачок, он уселся на переднее сиденье, а Лилия обмотала колесо одним концом своего белого шарфа, а другой затянула на шее.
- Вы бесподобны! - сказал ей шофер.
Подъехал грузовой транспорт, на него погрузили такси и довезли до самого театра. На двери висела табличка. Она гласила. “Герой – любовник свалился в жестком гриппе. Посещения сеансов только в респираторе”.
