- Дай, погляжу на тебя, - попросил Василий и долго смотрел в лицо Елены, сжав его руками.
Подростки, - дети расстрелянных немцами коммунистов, - были знакомы два года, но взялись за руки всего два дня назад, когда лагерь, где их содержали, освободила советская армия. До тех пор Василий жил в мужской части лагеря, а Елена – в женской. Четырнадцатилетний парень познакомился с шестнадцатилетней девушкой у колючей проволоки, разделявшей сектора. И так полюбил ее, что дарил Елене картофельные очистки, украденные с кухни, где Василий работал помощником повара - баландера. Каждое утро Елена выползала, - ходить сил у не нее было, - из барака, и, перебирая руками, добиралась до проволоки. Там она находила нанизанные на шипы куски картофельной шелухи, клала их в рот и долго, мучительно, ибо зубов у нее уже почти не оставалось, посасывала. Часовые на вышках могли бы подстрелить подростков, но их это забавляло. Они называли их “наши рахитичные Ромео и Джульета”, а куски помоев, оставленных Василием – “букет пылкого возлюбленного своей красотке”. Елена думала о вкусной, очень вкусной еде, чтобы слюны собралось много, и сосала шелуха.
- Когда-нибудь я буду сосать так тебя, - сказал она Василию весенним вечером, чувствуя, как безумие сползает по венам в стопы, а те словно немеют. На это он сказал ей, дрожа:
- Мы не дадим им…
Но не договорил: охранник выстрелил в воздух. Заключенным из секторов запрещалось общаться.
В первые же часы освобождения Василий пришел к женщинам и нашел среди них свою. Елена, чуть седая, с выбитыми зубами и огнем подмышками, принесла ему клятву верности. Подросткам умилялся весь лагерь: и заключенные, потерявшие веру в то, что удивляться еще можно, и военные, плакавшие от злости при виде тридцатикилограммовых скелетов. Скелеты были набиты ужасом смерти, костями и безумной надеждой уцелеть в мире, где подростков сажают в концентрационные лагеря. И вот, в один день эта безумная надежда исцелилась от сумасшествия.
- Помнишь, что я когда-то сказала тебе там, у проволоки? – спросила безумная шестнадцатилетняя старуха, самая красивая женщина на свете.
- Да, - сладострастно дыша, ответил Василий, и приготовился стать тем, кто дарит женщине счастье, унижая её.
Тогда в лагере раздались первые выстрелы…
XXXXX
“На деле история депутата Рубрякова такова. В полночь его перехватила у квартиры свора сотрудников Службы Информации и Безопасности, агентов охранки ХДНП и уголовных личностей. Бив депутата ударом шила в сердце, злоумышленники вывезли труп Рубрякована заброшенные пути железнодорожного вокзала, где сожгли тело Рубрякова в топке паровоза…”.
Журналист перечитал это сообщение “Ольвии-пресс” (информационное агентство Приднестровья) и довольно рассмеялся.
- Они уже валят исчезновение депутата друг на друга, - радостно сообщил он президенту по телефону. – Приднестровцы обвиняют СИБ, СИБ – приднестровцев, многие думают, что это сам Рошка убил Рубрякова, в общем, бардак зашумел, как я и предсказывал. Вы стройте скорбную мину и обещайте сделать все, чтобы Рубрякова нашли. А он пока пусть посидит в подвалах нашего друга из сорок – цыганского барона. Я уже велел накачать Рубрякова вином и анашой. Думаю, наш депутат возражать не стал…
XXXXX
- … Кой дьявол?! – заорал президент Приднестровской республики Смирнов, только прочитавший в “Независимой Молдове” статью “Похищение депутата – рука сепаратиста Смирнова”.
Президент Приднестровья набрал номер шефа государственной безопасности само провозглашенной, но от того не менее реальной республики. Министр Антюфеев поднял трубку.
- Что за чертовщина у вас там происходит с этим депутатом молдавским?! – спросил президент у министра, и приказал:
- У нас и так имидж подпорчен. Выясните, не ваши ли люди его по ошибке прихватили?
- Будет сделано, - меланхолично ответил Антюфеев и отложил в сторону “Историю пыток инквизиции от А до Я”.
Через пять минут Антюфеев, стоя в подвале здания министерства Государственной безопасности Приднестровья, что-то выискивал в огромном чане. На руках у Антюфеева были резиновые перчатки по локоть. На чане была этикетка с надписью “Архив МГБ ПМР за 199-2002 гг”.
- Его? – вытащив из чана окровавленную кисть, спросил Антюфеев подчиненного, высокого крепкого майора, подстригавшего ногти огромными пыточными клещами.
- Никак нет. Кисть – коммерсанта из Бендер. Много знал.
- Это? – продолжал поиски Антюфеев.
- Тоже нет, - виновато поежился майор, - голова эта – уголовного авторитета. Тираспольчанин. “Генка”. Ребята убивать не собирались, так получилось просто.
- Может, - брезгливо поморщившись, достал Антюфев из чана кусок уха, - вот это?
- И это нет, - взволнованно оправдывался верзила, - и это мы по ошибке. Хотели одного правдолюбца забить, который письма в ООН писал, а оказалось, что он вот уже 2 года как помер. Соседа ликвидировали. Случайно.
- Эх ты, - досадливо сказал Антюфеев, - случайно того они убили, случайно тому ухо оторвали, третьему по ошибке ногу отрезали, а депутата вражеского государства украли, и кто? Не мы!!!
- Виноват, - шмыгнул майор, - виноват…
- Гляди, - задумчиво проговорил Антюфеев, стягивая перчатки и моя руки в тазике с теплой водой, - как бы я тебя не сдал в “Архив МГБ ПМР” за следующий год… Да не реви, телок! Шутка… натягивай перчатки, ищи. О результатах доложишь.
Через час осмотра 345 конечностей, 27 голов, 15 фрагментов кожи, 289 костей и 23 456 зубов, выяснилось, что тело депутата Рубрякова в архив МГБ Приднестровья не поступало.
- Игорь Николаевич, - доложил Антюфев шефу, - ни трупа Рубрякова, ни фрагментов тела вышеназванного депутата у нас нет. А раз ни его, ни фрагментов тела у нас нет, то он – жив. А если он жив, значит, украли точно не мои люди. Если б украли мы, я бы вам через час его уши принес.
- Какие уши?! – просипел Смирнов, - ты мне что говорил про то, как серная кислота даже кости разъедает, под монастырь меня подвести хочешь?!
- Да нет, шеф, - пояснил Антюфеев, - кого надо, разъедает. Но уши – как доказательство. Потом, конечно, и их бы растворили.
- А-а-а, - успокоился Смирнов, - продолжайте.
- В общем, если бы украли мы, я бы вам его через час показал, живым или мертвым. Так что, судя по почерку дилетантов, работали молдавские спецслужбы.
- Хорошо, успокоился Смирнов, - начинайте пропаганду. Дайте распоряжение “Ольвии-пресс”. Пусть обвинят в похищении молдавский СИБ, Воронина и Рошку.
XXXXX
- Это даже хорошо, что кто-то успел его раньше меня украсть, - думал вслух Юрий, кормя с рук богомола кусками сырого мяса. – Греха на душу брать не пришлось…
Богомол, похожий на президента Академии Наук Молдавии, жил в доме Юрия второй год. Рошка нашел насекомое на центральном рынке, когда ходил туда покупать картошку и капусту перед парламентскими выборами с целью максимального сближения с электоратом. Овощи он потом отдал жене, а подобранного богомола кормил то сырым мясом, то тараканами, которых в соседнем заброшенном доме водилось множество. Называл он богомола – “Чимпой”, чем очень веселил гостей.
- Мало у тебя, что ли, грехов? – ворчливо спросил отец, перебирая деревянные четки из можжевельника.
- По горло и еще чуть-чуть, - улыбнулся Юрий.
Скормив насекомому последний кусочек, Юрий поставил богомола в банку, и прикрыл газетой. Это была “Тимпула”.
- Что же, - задумчиво сказал он, - свалим все на коммунистов. Если не они, то кто же?..
… Депутат Рубряков, которого спрятали в подвале цыганского барона в Сороках, пил, не просыхая, четверо суток, пока не понял, что убивать его никто не собирается. Тогда он немного осмелел, стал называть цыган “черножопыми”, требовать своего адвоката и кофе со сливками по утрам. Все это приводило барона в отличное расположение духа. Потому старик велел изредка Рубрякова выпускать во двор, приковав предварительно депутата к забору семиметровой серебряной цепью. На солнце Рубряков долго моргал, строил ужасные рожи сбежавшимся посмотреть на него детям, и, наконец, присаживался неподалеку от барона. Тот, прикрыв бородой колени (холодно – жаловался стареющий цыган) что-то записывал на спинах голых женщин пальцами, обмакивая их в золотую краску.
- Что ты пишешь, барон? – тщетно пытаясь перекусить серебряную цепь, спрашивал Рубряков.
- Историю цыганского рода Молдавии, - не отвлекаясь от письма, отвечал барон, и глянув затем на депутата, советовал:
- А ты камнем попробуй.
- Барон, ты хоть понимаешь, что с тобой будет, когда я освобожусь, - злился Рубряков, на что цыган, смеясь, отвечал:
- Ты так полюбишь нас, что уйдешь из своего парламента в табор!
- Нет, - белеющими от гнева глазами Рубряков стирал лицо барона, как школьник стирает неудавшееся домашнее задание из тетради, - нет! Я сотру тебя, цыган, Сороки, я сотру ваш часовой пояс, ваши маки, ваших женщин, ваши цветы и детей, я сотру все в порошок и засыплю прах в песочные часы!
- Надеюсь, мы не подведем тебя, будучи прахом, и не изменим своей пунктуальности, - смеялся барон.
- Ты хоть знаешь, что творится в Кишиневе, - пытался стращать цыгана депутат, - ты хоть знаешь, что вся Молдавия поднялась против власти, вся Молдавия, а я – в первых ее рядах?!
- У каждого из нас своя Молдавия, - задумчиво говорил барон.
- Странно… - терял мысль Рубряков.
- Что?
- Серебро податливо, а я не могу разбить эту цепь.
- Зачем? – щурился барон. – Зачем тебе это? Ты – мой гость. Разве тебе плохо у нас – в нашей Молдавии?
- Брось, - раздражался Рубряков, - брось эту книгу, ничего путного у тебя не выйдет! Здесь жили мы, молдаване, а вы, цыгане, здесь пришлые!
- Это не так, - мягко возражал барон, после чего Рубряков в бешенстве проклинал мир и все цыганское племя, ничком свалившись на пыльный двор.
XXXXX
- Проглядели! – в ярости заорал президент, ворвавшийся в кабинет Лоринкова. – Проглядели, мать их так!!!
Журналист оторвался от письма и с любопытством уставился на президента. Тот, упав в кресло, злобно продолжал:
- На границе нашли нашу машину! Там, конечно, следы крови и несколько волосков Рубрякова! И об этом сообщили в семичасовых новостях, а комментарий попросили у меня. Хорошо хоть, пресс-служба не подвела: “президент работает, но через несколько часов, владея полной информацией”…
- Ну, - полюбопытствовал Лоринков, - а что вы сказали через те самые несколько часов?
- Само собой, - скрипел зубами его высокопревосходительство, пообещал найти виновных! Сказал, что похищение депутата – удар по имиджу страны. Ну, и тому подобную чушь! На кой черт мы это сделали?! Сегодня на площади – 10 тысяч человек!!! Вчера было три! А сегодня – десять! И все почему?! Коммунисты украли Рубрякова, - кричат они, - коммунисты украли Рубрякова!
- Не волнуйтесь, - мой президент, налил валерьянки в стакан Лоринков и разбавил водой, - выпейте.
- К черту! – отмахнулся Воронин. – Выпить есть?
- Есть, - осторожно сказал Лоринков, - только отвернитесь.
- Разумеется, - смягчился президент и сел вполоборота.
Тайком он поглядывал, где Лоринков прячет коньяк, и остался доволен своей наблюдательностью. Иногда, размышлял президент, можно заходить в этот кабинет и прикладываться к чужой бутылке. А то к своей -–как-то неудобно. Кругом глаза.
- И не думайте, - печально улыбнулся Лоринков, разливая коньяк, сегодня же вечером я бутылку перепрячу. А с толпой мы кое-что сделаем. Кинем ей кость. Освободим Илашку!
Ошарашенный президент по ошибке выпил валерьянки и едва не умер от гидрошока, что было бы поразительно: от гидрошока (попадания холодное воды в дыхательные пути) погибают в основном аквалангисты.
Илашку, - сотрудник спецслужб Молдавии, в 1992 году работал на территории Приднестровья. Он убил четырех председателей колхозов мятежной республики, пятерых сельчан и одного агронома. Поэтому он возомнил себя Че Геваррой Закона. Однако МГБ Приднестровья Илашку изловило, и Илие мотал свой срок (пожизненное заключение) вот уже десять лет. В общем, обычная жертва необычных обстоятельств.
Изредка Молдавия требовала отпустить “борца за независимость”, на что Приднестровье отказывало “дать волю террористу”. Постепенно Илашку стал символом, образом, воспоминанием. Национал-радикалы постоянно включали его в предвыборные парламентские списки. И на депутатском кресле заключенного Илашку горела свеча. Романтично – думал про себя Юрий Рошка, с нетерпением ожидая выдачи зарплаты. Ведь жалование Илашку, числящегося в его фракции, Юрий забирал себе, а жену несчастного Илие гнал прочь…
- Как же мы его освободим? – удивился Воронин.
- Не будьте ребенком, - бросил Лоринков. – Илашку сидит только потому, что его просили не выпускать. А вы попросите выпустить…
Через полчаса на столе президента Приднестровья Смирнова лежала телеграмма с просьбой отпустить на волю заключенного Илашку.
- Антюфеев, - поднял трубку Смирнов, - этот, Илашку, он еще живой там у вас?
- Прикажете удавить?
- Не надо. Помойте, побрейте, и отвезите в Кишинев. Наконец-то они соизволили его попросить.
- Будет сделано.
Еще через два часа Илашку, в костюме и при галстуке, ехал в машине МГБ Приднестровья в Кишинев, плача от счастья. За десять лет заключения узник немного тронулся в уме: по личному распоряжению Антюфеева, в камере Илашку круглосуточно, без выходных, звучала “Клинка” и “Марш славянки”. Обе мелодии – одновременно…
