Четыре квартала. Двести семьдесят пять шагов. Семь сигарет. Он преследовал Лоринкова четыре квартала. Он - невысокий, сутулый человек с черными, вьющимися у висков волосами. Чуть лохматый, в коричневом пальто, с намотанным вокруг жиреющей шеи вязаным шарфом. Когда-то, наверное, белым, а сейчас чуть серым. Он скользил по тонированным витринам магазинов, - те проносились Лоринкова словно дорогие автомобили грядущего Рождества и вселенской скорби. Он внимательно смотрел на журналиста, повернув голову, не опасаясь даже споткнуться. Еще бы: ему это было бы не легко. У Лоринкова часто билось сердце и начало дергаться левое веко.
- Пошел прочь! Прочь! Чего прицепился?! – заорал он.
Охранник банка, куривший на крыльце, бросил сигарету в урну и удивленно сказал:
- Мужик, ты с отражением разговариваешь.
- Знаю, знаю, - ответил Лоринков, - а ты какого дьявола прицепился?
- Да, в общем, так.
- Это все Рождество, - нервно сказал Лоринков, и шмыгнул - гребаное Рождество, Санта-Клаус, куча подарков детишкам, всеобщая нервозность… Понимаешь?
- Понимаю, - снова закурил он, - только шел бы ты отсюда, пока начальник охраны не вышел.
Лоринков так и сделал.
Отражение побежало за ним. Пришлось выбирать те участки улицы, где в магазинах витрины были прозрачными. Но все равно – даже в прозрачных стеклах он поспевал за журналистом. Тот решил переждать в магазине. Над головой закружился снег. Первый снег в этом году. И над головой отражения тоже был снег. Он – отражение, копировал Лоринкова во всем. Полностью. А вот и магазин. “Кастенеда”. Это был известный в кругах кишиневской элиты “концептуальный магазин”. Лоринков уже бывал там несколько раз, и искренне надеялся, что, по крайней мере, чай, которым его напоят в магазине, не станет задушевно рассказывать про пейот, писающего волка, сияющего Карлоса…
- Впрочем, нет, кажется, там был писающий Карлос, и сияющий волк, – пробормотал Лоринков.
В любом случае, он замерз, хотел чая, и жаждал спрятаться от своего назойливого двойника, преследовавшего его четыре квартала, семь сигарет, двести семьдесят пять шагов и еще черт знает сколько времени, вещей, фикций и размышлений.
- Динь-дон….
В магазине звучал звон колокольчиков. Лоринков отметил, что этот звон не был похож на звон дурацких махин, которыми ловко управляют монахи в православных монастырях, - которые подергивают их за веревки, как расшалившийся орангутанг – свои причиндалы.
Здесь, в магазине “Кастанеда”, звенели маленькие колокольчики. Со стеклянных полочек Лоринкову улыбались пузатые Будды. Он попытался улыбнуться в ответ. По полу шаркали босые ноги официанток. Пятки были желтыми. Официантки смуглые и не очень. В ухо что-то нашептывала музыка из стереопроигрывателя. Хотя, кажется, не только она?
- Что?
Официантка, дернувшись после резкого поворота, Лоринкова, который терпеть не мог, когда кто-то подходил со спины, через силу улыбнулась.
- Директор, - повторила она. – Директор ждет вас.
Журналист отметил, что это удачное совпадение: он спасался от своего двойника-отражения в магазине, который должен был обслужить рекламным текстом. Директор оказался, по молодежной терминологии уже стареющего Лоринкова “симпатичным хмырем”, в белой курточке и белых же штанах, как у дзюдоистов. На столе у него стояли серебряные весы – маленькая копия тех, что держит в руках гребанная Фемида. На чашечках был насыпан чай. Беседуя с журналистом, он его взвешивал и упаковывал в коробки. Взвешивал и упаковывал. Взвешивал и упаковывал…Взвешивал и…
- Пил?
- Что?! – встрепенулся Лоринков.
- Я спрашиваю, пил вчера?
Он глядел так добро, что солгать было просто невозможно.
- Нет.
- Тогда, - вздохнул директор, - совсем плохи ваши дела. Возьмите вот.
Чай оказался хорошим.
- Семь долларов порция, - прихвастнул человечек в белом.
- Жри его сам, – отодвинул чашку Лоринков.
- За счет заведения, - не понял директор.
- Жри сам, - разозлился Лоринков, - что за хрень тыкать в морду ценой угощения?
- Простите, - виновато улыбнулся он, и сложил руки на груди, - простите меня, о… Прости, брат.
- Хиппи? – подозрительно спросил Лоринков.
Веко дергалось все сильнее.
- Нет, - улыбнулся директор.
- Что это за ерунда тут у вас? – взял журналист с соседнего стула книгу в мягком переплете.
На обложке было написано “Магия слова”.
- А.. это… Ничего особенного. Есть человек, который вам неприятен?
- Ну?
- Читаете формулу, какую надо, - там все в оглавлении есть. И он подыхает.
- Андерсен, - рассмеялся Лоринков.
- Что? – не понял директор. – Хотите, чтоб Андерсен умер? Какой Андерсен? Швед какой-то?
- Фамилия твоя Андерсен. Сказочник хренов, - нагрубил журналист.
- Попробуйте, - пожал плечами директор.
- Не могу.
- Да ладно вам. Пробуйте.
- Не могу. Магии нет, - отнекивался журналист президента, оживившего покойного первого секретаря.
- Кто так сказал?
- Я, - подчеркнул свою индивидуальность Лоринков.
- А кто вы? В широком смысле? – поинтересовался директор.
- А вам-то какая разница?
- Да попробуй, мужик, ничего страшного, - стал компанейским директор.
- Я католик. Мы не приемлем это, - поджал губы Лоринков.
- Да ладно тебе, - рассмеялся человечек в белом костюме, - будешь ты мне заливать…
Все время его пальцы суетливо рассыпали, пересыпали, ссыпали чай. Синеватые гранулы. Лоринкову же стало хорошо.
- Хорошо, - вяло подумал он, - какое там хорошо, да я забалдел просто! Здесь был чай с какой-то дурью, точно вам говорю…
Тем не менее, он попросил еще. Директор налил.
- Хорошо, - раскрыл Лоринков книгу, - хорошо…. Формула… так…
По опыту работы в редакции он знал, что с сумасшедшим спорить нельзя. С ним надо соглашаться. А не то вдруг окажется, что сумасшедший прав, и что же тогда прикажете делать?
Заклинание оказалось длинным и непонятным. Набор слов. Стандартная чушь. Выплеск злобы. Прочитав его, Лоринков добавил имя Диана. У него не было знакомых Диан. Что ж, по крайней мере, лично для себя одну формулу, формулу обогащения, они вывели, эту чудаки, написавшие эту книгу. Журналист бросил ее в сторону и, уже не спрашивая, налил себе еще чаю.
- Чушь собачья.
Человечек в белом пожал плечами, и, придерживая чашу маленьких весов левой рукой, правой включил компьютер. Открыл новостной сайт. Через минуту-другую сверху поползла самая свежая новость часа. “Принцесса Диана разбилась в автомобильной катастрофе!”.
Лоринков даже не удивился. Просто разорвал книгу пополам и начал кромсать бумагу.
- Это еще зачем? – спросил его директор.
- Мать твою, ты что, не понимаешь, да ведь с этой книгой весь город можно перебить. Весь мир! – заорал Лоринков.
- Мне то что? – пожал плечами человечек, - купил и пользуйся.
- А вот хрен тебе!
- Пятьдесят леев.
- Что?
- Стоимость книги пятьдесят леев.
Лоринков отсчитал деньги. Почему-то он не чувствовал себя обманутым. И вернулся к рекламе:
- Каким вы хотите видеть материал?
- Напиши что-нибудь, - ответил директор, - что-нибудь свое. Что подскажет тебе сердце.
- Мужик, - склонился Лоринков к весам, - скажи мне, только честно. Вся эта хрень. Вся эта хрень у Кастанеды. Перевоплощения в ворона. Это реально?
- По-видимому, - склонил он голову, оценивая журналиста, - перевоплотиться в реальное тело ворона вам не удастся. Но познавать окружающий мир как ворон, ощущать все так, как он… у вас может и выйдет.
- Хорошо, - устало согласился Лоринков, - хорошо. Вечные недомолвки. А хочется чего-то конкретного. Конкретного чуда. А?
- Вы же католик, - улыбнулся директор, - просто верьте.
- Количество строк? – вновь вернулся Лоринков к рекламе.
- Сколько подскажет вам сердце.
- Хорошо. Хорошо. Последний вопрос.
- Я слушаю тебя, брат.
- Трава есть?
Лоринков юркнул из дверей магазина “Кастанеда”, провожаемый многочисленными благословениями обслуживающего персонала. После травки снег пах необычайно свежо. Увы, это было единственное, что изменилось. Другой Лоринков стоял напротив. В темной витрине через дорогу. Лоринков перешел ее и приблизился к нему. Это был он же. Правда, немного другой. Глаза у отражения-Лоринкова были ясные. Осанка прямее. Кожа чистая.
- Что надо?
- Друг, - радостно осклабилось отражение, - это же я. То есть, ты! Ты меня потерял! Я же часть тебя – твое отражение. А ты меня взял, да и потерял!
- Когда это? – потряс головой журналист.
- Летом 1995 года. Ты остановился попить воды у стола напротив “Детского мира”, я и отражался себе в витрине, пока вдруг не прошла кучка студентов. Этих кретинов! А когда они прошли, тебя уже не было! Я тебя долго искал. Долго!
- На кой черт?
- Как на кой? Да ты же не-пол-но-цен-ный без меня, понимаешь? Неполноценный! Все люди всего мира ходят с отражениями. Все. Без этого они не до конца люди, понимаешь? Без этого они – не самодостаточные. Неполноценные. Ублюдк…
- Но-но! – разозлился Лоринков.
- Прости, - расстроилось его отражение, - прости. Не хотел тебя обижать, уж больно рад встрече!
- Ну и что дальше? – поинтересовался журналист у самого себя.
- Пора вернуться к себе!
- Как?
- Все просто, - отражение суетилось, и это было неприятно, Лоринков не любил, когда люди суетятся, это больше пристало животным, - очень просто. Ты стоишь напротив меня, своего отражения, ровно двадцать минут. И – все. У тебя вновь появляется отражение в витринах. Стеклах. Лужах. Небесах.
- Смысл? Что будет? – вяло сопротивлялся Лоринков.
- Полноценность, мужик! Самодостаточность.
Отражение - Лоринков стало похоже на продавца польской косметики, из тех, что ходят по офисам. Лоринкову стало неприятно: это же в каком-то смысле я, мать вашу, стал продавцом польской косметики, подумал он.
- Самодостаточность. Полноценность. Крепкий сон. Меньше выпивки. Меньше депрессии. Вообще не будет депрессии. Плохих мыслей. Перестанешь мучаться. Перестанешь писать. Перестанешь искать что-то, сам не зная, что это…
- Стоп! – поднял руку Лоринков.
Отражение тоже подняло руку.
- Да прекрати паясничать, - рявкнул журналист, - прекрати! Опусти руку.
Отражение послушалось. Так они и стояли: Лоринков – с поднятой рукой, и его отражение – руки по швам.
- Еще раз, подробнее, - сказал Лоринков, - про то, что я, якобы ищу, не зная, что это.
-
- А, - улыбнулось отражение, (о, у меня отвратительная улыбка!), - это… Такое бывает, когда потеряешь свое отражение. Кажется, что потерял что-то. Ну, поэтому вы и мучаетесь.
- Кто это мы, так тебя?! – не выдержал Лоринков и слегка пнул витрину.
На него стали оглядываться прохожие.
- Люди, которые пишут. – испуганно ответило отражение.
- А, - начал понимать Лоринков, - ты про так называемое творчество?
- Типа творчество, - улыбнулось нахальное отражение Лоринкова, глядя на него с витрины.
- Ты же говорил, - сопел Лоринков, - что это только со мной было. Что только я отражение потерял.
- Ну, - замялось отражение, - преувеличил. Преувеличил, да. Но так долго как ты, никто еще без части себя не жил.
- Даже Хэм? – удивился Лоринков.
- Хэмингуэй? – рассмеялось отражение, - Да папаша потерял отражение только к концу жизни, на ловле тунца! И получил его обратно, уже подплывая к берегу!
- Теперь ясно, - задумчиво сказал Лоринков, - почему он написал одну единственную стоящую вещь. “Старик и море”. А как же старина Селлинджер?
- Да он вообще отражения не терял!
- Как же он пишет, а, лгун сраный?! – занервничал Лоринков.
- Да очень просто! Кто-то ему про трюк с отражением показал. Он садится у зеркала, ставит перед ним тазик с кипятком, и пар закрывает поверхность. Так он временно теряет изображение. Ну, и вся хрень – потеря отражения, потеря части себя, поиски чего-то, типа творчество…
- Ух, ты, - Лоринкова охватил азарт, - Ремарк?!
- Потерял изображение в газовом тумане в Арденнском лесу. Через год оно к нему вернулось. Правда, покалеченное. Сам понимаешь, откуда у Эриха в каждой книге больной туберкулезом…
- Буковский?
- Постоянно пьет, сволочь! Постоянно! И поэтому отражение видит как в тумане. Отсюда – зачатки творчества.
- Фитцджеральд?
- Жена-стерва. Можно сказать, сумасшедшая сука. Терпеть не могла зеркал. Вот на него дома, без отображения, и находило.
- Костер?
- Один раз. Наступил в лужу прямо на отображение лица. Хрямц! Пока отражение оправилось и вернулось, успел написать “Уленшпигеля”.
- Верно, - кивнул Лоринков, - все остальное у него – дерьмо…
- Послушай, - забеспокоилось отражение, - но это их не порадовало, нет. Они все плохо закончили. Очень плохо. Ну, написали они чего-то. А потом мучались. До конца жизни. Страшно мучались.
- Да?
- Ну да. Зачем тебе это? Со мной будет все. Довольствие, покой. Удовлетворение тем, что просто живешь. Пить не захочется. Дом, машина, семья, и…
- У меня есть дом, - похвастался Лоринков.
- Будет лучше. Как ты не понимаешь. Лучше. В этом вся фишка. У тебя все будет лучше и лучше, и лучше, и лучше…
- Хорошо, - сдался журналист, - идем.
- А как же возвращение?
- Дома.
У подъезда Лоринков почему-то резко ткнул кулаком в стекло двери. Слишком резко. Наверное, от испуга и нежелания этого делать? Впрочем. Впрочем… Осколки поранили ему руку. На лицо отражения капнула кровь. Он что-то прошептал. Лоринков склонился над осколком. Оттуда на него глянул глаз недостающей части его же.
- Ты хотел как лучше, да? – спросил Лоринков.
Отражение прикрыло веки, соглашаясь. И шепнуло:
- Держись Воронина. Он отвлечет тебя от всего… этого…
Прижав порезы носовым платком, Лоринков вынул из почтового ящика конверт.
“ Добрый день, спасибо за тексты – мы обязательно рассмотрим их и пришлем вам ответ в ближайшее время”.
Он не торопился.
Зайдя домой, он вынул из внутреннего кармана пальто пять листов повести и спрятал их между распечатками порнографического рассказа. Раздался звонок.
- Лоринков?! – Воронин был явно взволнован.
- Да, мой президент, - мягко ответил Лоринков, задумчиво рассматривая натекшую кровью повязку, - я вас слушаю.
- Лоринков, произошло нечто ужасное!
- Опишите в двух словах, - попросил Лоринков, - я как раз вышел из ванной и мне холодно.
Чтобы кровь не капала на ковер, журналист начал облизывать соленую ткань.
- Из ванной? Вы принимали ванную? – удивился президент. – В городе же нет горячей воды!
- Я согрел ее в кастрюле, - терпеливо объяснил Лоринков. – И еще не закончил. Поэтому я замерзаю, мой президент, так как, и вам это известно, в городе еще и проблемы с отоплением. Не могли бы вы толком объяснить мне, что же все-та…
- Отопление, - Воронин выдержал драматическую паузу, - да, это беда и боль нашей страны. Холодные дома, отсутствие горячей воды. Все это “наследство”, оставленное мне предшественниками, не…
- Короче!!! – заорал Лоринков, которого едва не стошнило от крови, - короче!!! Что случилось?!
- Рубряков пропал!
- А, - улыбнулся Лоринков, - повторить решили?
- Да нет, нет, пропал по настоящему, - закричал Воронин, - я уже и с Рошкой по душам поговорил! Рубряков пропал на самом деле. Про-пал. Понимаете? Скандал! Неслыханно! В этой стране даже депутаты пропадают!
- Пришлите за мной машину, - попросил Лоринков, - я сейчас приеду.
- И что? – пришел в отчаяние Воронин.
- Я его найду, - пообещал ему Лоринков, и повесил трубку, не зная, сможет ли он выполнить свое обещание.
С тех пор, как Рубряков вернулся из заточения в доме барона, где из стен подвалов вино сочилось густо, и золотые рыбы счастья шлепали по нему игривыми хвостами, грудь его стеснилась, и воздух Кишинева стал для нее как отравленный. Ничто больше Влада не радовало: ни прогулки по вечерам у дома в окружении толпы преданных поклонников, ни чтение поэтов национальной освободительной волны. Напротив: сектанты, как презрительно окрестил их изменившийся после заточения Рубряков, а иначе – фанаты партии его и Рошки, стали Влада раздражать. Они мешали ему ни о чем не думать. И потому лицо Влада стало напряженным, – как будто он пытался вспомнить что-то неважное, но должное вспомниться, потому что так надо. Да чего уж поклонники: даже семья больше не радовала Влада! За те несколько недель, что Рубряков пробыл дома, он ни разу не усадил на колено старшего сына, Петрику, чтобы, как прежде, пощекотать ему подбородок, и спросить:
- А скажи-ка, Петрика, чем ты нынче в школе отличился?
Петрика эту игру знал и любил. Отец отдал его, на удивленье всем, в русский лицей имени Петра Первого.
Поначалу Влада соратники не понимали: в такое вот “шовинистическое” заведение родную кровинку отдать, зачем? А потом поняли: Петрика учителей своих просто изводил на радость отцу, намеренно отправившего сына в лицей. Учительница русской литературы, которую Петрика называл не иначе как “оккупантша”, рыдала по пять раз на дню. Директор в бессильной злобе сжимал кулаки. Завучи, - после разглагольствований политически грамотного двенадцатилетнего Петрики про “гнет империи, и радужные перспективы Молдавии в составе Румынии”, и про “пятую колонну, понаоткрывавшую лицеи”, - так вот, даже завучи, а это были женщины закаленные в боях с детством сорокапятилетним стажем работы в школах, уходили в учительскую и капали валокордин в чашки с водой.
И все это Петрика рассказывал отцу, а тот радовался, как малое дитя. Но это раньше.
Теперь же Владу и это опостылело.
- В груди у меня зола остывшая, - говорил он лозе, крадущейся по стене его дома к месяцу.
Тот же, свесив набок один из рогов, напевал тоскливую песню про то, как валах, венгр и мунтенец убили молдаванина за барашка. Влад начинал подпевать, и слезы катились по его лицу, да так иного их было, что Рубряков перестал умываться. И бритье ему надоело, а когда уж сильно обрастал, Влад садился на деревянный стул своего прадедушки в центре двора, и солнце по утрам выжигало ему щетину.
- Ах, тоска, тоска, - бормотал Рубряков.
Юрий, пытавшийся соратника расшевелить и вдохнуть в него силы, от попыток своих отказался. Рошка понял: Рубряков теперь другой. А какой, знает черт, что его бабушку с кобылой венчал и детишек крестил. И потому Юрий, считавший людей шахтами, которые надо использовать, а, разработав до конца, бросать, (это, кстати, весьма роднило его с Лоринковым) о соратнике попросту забыл.
Владу же с каждым днем становилось все хуже. Люди, бывшие важными для него, стали мелкими и суетными. События – скучными. Политическая борьба, наполнявшая все его бытие, густо перчившая ее, представлялась теперь Рубрякову чем-то вроде карточных игр, азартных и бессмысленных. Наконец, Кишинев перестал радовать его, а с кем такое случается, в Молдавии про того говорят – “не жилец”.
По ночам в кровать, где встревоженная жена Влада все не могла отвести взгляд от испарины на лбу мужа, беспокойно ворочавшегося в спутанной простыне, к Рубрякову приходила женщина с глазами – оливками, фаршированными перцем несбыточных желаний и тоски по тому, чего никогда. Никогда не было. Женщина со смоляными волосами тихонько отстраняла жену, и та падала в сон, как наживка в воду. Женщина с фаршированными глазами ластилась к Владу и жадно пила его пот, отчего Рубряков совсем обессилел и жил как в тумане.
Но как-то вечером, после часового сидения в президиуме очередного собрания партии, где звонко бряцали переставляемые стулья, похрустывали костяшки разминаемых пальцев, шумно сопели ноздри и изо ртов собравшихся лился горячий, обжигающий, словесный пар, Рубряков словно ожил, порозовел и улыбнулся.
- Наш Влад становится собой, - прошептала экзальтированная старушка с третьего ряда.
Женщина эта потеряла во Вторую Мировую войну двоих сыновей: один воевал за Румынию, когда та была союзником Германии, другой тоже воевал за Румынию, но уже после присоединения ее к Советскому Союзу. Тот, что погиб под Сталинградом, был ее сердцу милее, вот она и возненавидела русских.
- Наш Влад оживает, оживает! – уже громче сказала старушка.
Рубряков радостно засмеялся, встал и вышел из зала под восторженные аплодисменты собравшихся.
- Видно, задумал, как коммунистов прижучить! – предположил кто-то в зале.
Через час Рубряков притормозил у дома цыганского барона. Там шла свадьба, – дочь барона выходила за цыгана из Словении. Выйдя из машины, Рубряков сорвал с себя галстук, бросил пиджак на землю, обнял жениха, поцеловал руку невесте и бросил на серебряное блюдо ключи от автомобиля. Выпив вина, он вышел в круг и бешено заплясал.
- Эх, ромалы!!! Эх!! – кричал он, и потом уже, поворотясь к барону, - Я буду жить с вами, старик!
Барон, сплетая на бороде узелок, чтобы потом, ощупывая его, вспоминать об этом дне, горделиво и гостеприимно кивнул. Он любил, когда друзья приходили к нему.
- Где Рубряков? – спросил журналист барона, едва выйдя из машины.
Он, почему-то, ехал до Сорок не час, как Влад, а двое суток. Цыган знал почему: злоба и душевное смятение увеличивают расстояние.
- Он пришел к нам. Он будет с нами. Он теперь часть нас.
- Символично, - присел Лоринков, - не Молдавия растворила цыган, а цыгане растворили одного молдаванина.
- Вы нас тоже растворяете, - улыбнулся барон, - где ты видел цыган, пьющих вино, кроме как в Молдавии?
- А что, - кокетливо сказал журналист, - пожалуй, и я к вам подамся.
- Когда-нибудь, - с сомнением глянул ему в глаза цыган, - не сейчас. По тебе видно – не время. Выпьем?
- Ты еще спрашиваешь...
На выходные Юрий поехал с женой и детьми за город. Остановившись у железной дороги, он подождал, пока по рельсам медленно проедет поезд с цыганами, ехавшими на заработки в Россию. Вдруг он побледнел и схватился за сердце.
- Что-то случилось? – испугалась жена.
Юрий покачал головой. Но в одном из купе он ясно увидел Рубрякова, танцевавшего под гитару в яркой рубахе с широким рукавом…
