- Наша позиция такова: власть и оппозиция в республике должны прийти, наконец, к общему знаменателю…
Посол США в Молдавии Памела Смит, говорившая перед журналистами краткий спич, запнулась. Не все поняли, что внимание Смит отвлекла небольшая винная мошка, назойливо стремящаяся попасть в поле зрения посла. Но Лоринков заметил. На днях он заказал себе новые линзы ярко-зеленого цвета в салоне оптики, и, получив их утром в день пресс-конференции, поразился, насколько далеко он теперь может глядеть.
- Раньше я представлял мир размытым, - сказал он президенту.
Мужчины курили в монтажной комнате пресс-службы Воронина на пятом этаже дворца. Лоринков стряхнул пепел на ковер. Президент поморщился.
- Так вот, - увлеченно продолжил Лоринков, - мир был чем-то непонятным. Своего рода пеленой, сквозь которую ко мне то и дело пробивались огоньки. Мелькающие светлячки. Картины зыбкого бытия. Я мог им верить, а мог и не верить.
- Почему вы не носили очки? – спросил Воронин.
- Не мог, - сухо ответил журналист.
Он до сих пор с неприязнью вспоминал очки: когда он пришел в них в школу, то его дразнили до конца уроков. С тех пор от страха перед осмеянием Лоринков избавиться не смог.
- От них у меня голова болела, - солгал он. – А с линзами все по-другому. Когда-то в школе меня попросили нарисовать картину. Я вычертил по памяти храм Василия Блаженного в Москве. Но не таким, каким тот был на самом деле. Я нарисовал цвет. Понимаете? Мазки цвета. Учитель сказал мне, что этот рисунок хорош для слабовидящих. Они лучше чувствуют цвет. Еще он сказал, что мой рисунок пахнет.
- Что?!
- Пахнет. Издает запах. Еле ощутимый. Но запах.
- Вы бы, что ли, пить начали, - затянувшись, откликнулся президент.
На пресс-конференции Лоринков, против своего обыкновения, сел на самый задний ряд. Столы в зале для прессы были расставлены как школьные парты. Перед журналистом сидел редактор “Молдавских деловых ведомостей”. Он раздражал собравшихся тем, что задавал послу США вопросы на отвратительном английском языке, который для Памелы Смит все равно приходилось переводить.
- Итак, я остановилась на знаменателе… Да, на знаменателе, - сказала Смит, проводившая мошку взглядом.
Посол заметила, что за насекомым следил еще один человек – гладко выбритый молодой толстяк в коричневом пальто, с длинным белым шарфом на шее. Чего это он не оставил верхнюю одежду в гардеробной, - с раздражением подумала Смит. Неожиданно толстяк подмигнул ей, указав взглядом на мошку. Та снова закружилась, теперь уже у микрофона. Откуда это здесь муха, - разозлилась Смит, - что за страна, у них только вино и винные мошки есть!
- … Общий знаменатель, который ознаменует, - запуталась она, и тут же выкрутилась, - нет, господа журналисты, не масло масляное, а…
Журналисты в зале вежливо засмеялись. Особенно усердствовали представители национал-радикальной прессы. Ну и чего они смеются, - с тоской взмолилась богу посол, - господи, отчего они смеются, вот у нас в Штатах, все бы вежливо, корректно и сухо улыбнулись, и не мешали мне гоготом, обнаженными зубами, боже ты мой, какие тут у них всех ужасные черные, желтые, в трещинах, зубы, это, наверное, от воды, она у них препаршивейшая, надо бы попросить техническую службу привезти еще несколько цистерн для нужд посольства, не то…
- Дрозофила, - мягко сказал Лоринков, - просто дрозофила. И в Америке такие бывают.
Встал, и, в общем молчании подойдя к послу, поймал мошку в ладони. Потом подошел к окну и выпустил насекомое на улицу. Затем журналист прошел на свое место и сел.
- Единственный человек, с которым можно иметь дело в этой стране, - Воронин!
Швейцарский представитель Парламентской Ассамблеи Евросоюза Франк Гусман сердито захлопнул папку. Делегация, во главе которой он пытался разобраться, кто нарушает права человека в Молдавии: тупая власть или упертая оппозиция, находилась в Кишиневе третий день. За это время Гусман ничего не понял, за исключением лишь того, что молдаванин – самое популярное блюдо на столе у другого молдаванина.
- Это народ каннибалов! – орал Франк своему коллеге в гостиничном номере. – Друг друга жрут! Дядя из партии христиан ненавидит племянника из партии либералов, а тот готов удавить сына, за то, что тот вступил в комсомол!
Сейчас Гусман сидел в парламентском кабинете, отдыхая после беседы с лидером оппозиции Рошкой, главой умеренной оппозиции Брагишем, и предводителем фракции коммунистов, по сути, тенью Воронина, - Степанюком. Цивилизованной беседы не получилось. Рошка назвал Брагиша “использованным презервативом”, тот сказал что-то невнятно-оскорбительное о Рошке, а Степанюк крепко покрыл матом обоих, вызвав дружный взрыв негодования оппозиционеров. Гусман сидел тихонько, боясь ненароком получить по голове от этих молодых и горячих варваров, только приступивших к строительству демократического государства. В промежутках между громкой бранью, когда спорящие, мерно сопя, отдувались, и промокали взмокшие лбы платками, в кабинете мерно тикали часы “Ролекс” швейцарского гостя…
- Только Воронин! Больше не с кем разговаривать, - повторил Франк.
- Отнюдь, - возразил Лоринков, - отнюдь. Боюсь, с Ворониным тоже не о чем разговаривать.
- Но что-то же с этой страной надо делать! – в отчаянии возопил Гусман.
- А есть страна? – парировал Лоринков. – Вот уж нет. Государства Молдавия не существует. Вы посетили государство-фикцию. Есть местность Молдавия. Земля Молдавия. Плоть Молдавия. Кровь Молдавия. Запах Молдавия. Цвет Молдавия. Ощущение Молдавия. До таких бюрократических тонкостей, как управленческий аппарат, осознание государственности, управление территорией мы, молдаване, не снисходим. Зачем вы приехали? Погостите, да уезжайте. Вы посетили землю призраков, только вместо привидений здесь эмоции и страсти. Полюбуетесь, и уедете.
- Но ведь у вас такая маленькая страна, - в отчаянии простонал Гусман, - вам надо беречь ее, и вас, жителей ее, и так мало, а вы еще отчаянно ссоритесь…
- Нас мало? - искренне удивился Лоринков, и встал.
Подойдя к окну, он отдернул штору, и знаком пригласил Гусмана подойти. Тот подчинился.
- Видишь, - толпа? – глухо спросил журналист.
- Да.
- Эта толпа – митингующие. Терпеть их не могу, честно тебе говорю. Но все равно они – как мой палец. Или нога. Часть меня. Я ими недоволен, но принимаю их. В чем-то они – я. И я дли них – то же самое, что и они для меня. Нас мало, говоришь? Оставайся в Молдавии!
Лоринков широко и печально улыбнулся. Что-то в пронзительно зеленых глазах собеседника показалось Гусману таким зловеще знакомым, что он понял: никогда в Молдавии оставаться нельзя. Журналист почуял перемену в настроении Франки и кивнул:
- Боишься. Правильно. Эта земля – ловушка. Липкая лента. Только приедь сюда, только останься. Ты пропал. Запомни: каждый, кто приехал в Молдавию, и пожил здесь, потерял прошлое, потерял память, потерял все. Он стал жителем этой призрачной местности, стал молдаванином, не в национальном плане, о, нет! Скорей, в географическом. Поживи здесь. Тебе нигде потом не будет хорошо. Но, что страшно, тебе и здесь хорошо не будет. Но ты захочешь плохого в Молдавии, а не плохого где-то еще. Понимаешь? Не понимаешь. И не поймешь. Но – чувствуешь. Поэтому я за тебя, морда твоя швейцарская, спокоен.
Лоринков вновь указал на толпу. Гусман посмотрел вниз, и повернулся к столу. Перевел дыхание.
- Кого поддерживать будете? – деловито спросил Лоринков.
- Вы очень резко меняете тон, мне трудно наладиться к такой беседе, - протестующе поднял руки Франк.
- Не “наладиться”, швейцарец ты наш, а “привыкнуть”. Так, кажется, правильнее.
- Ну, привыкнуть.
- Так кого поддержите?
- Понимаете, - протянул Гусман, - мы исходим из того, что, как бы не завершился нынешний конфликт, одно мы должны считать непременным условием его разрешения: учет интересов всех граждан республики…
- Ты мне политкорректные речевки не читай, - резко оборвал его Лоринков, - ты не в Альпах. Отвечай по существу. Кого поддержит ПАСЕ?
- Скорей всего, оппозицию, - грустно сказал Гусман. – В Европе коммунистов не любят. А здесь власть – коммунисты. Понимаю, что лишь по названию, но… От Молдавии потребуют выполнить ряд условий оппозиции. Я бессилен что-либо сделать.
- Так бы и ответил, - довольно улыбнулся Лоринков, - чего крутил-то?
- Отчего вы улыбаетесь, - удивился Франк, - вы же должны, как это, а, впасть в грусть?
- В меланхолию, - машинально поправил его Лоринков, - а улыбаюсь…
- Да, улыбаетесь. Почему. Это же поражение?
- Ну да, поражение. Не окончательное. Зато веселье, - проникновенно сказал Лоринков, полуобняв за плечи Гусмана и увлекая того к буфету с коньяком, - веселье, сырный ты мой друг, продолжается…
- Ну и подонки у вас во фракции, - нервно сказал Юрий, и выругался.
- Да, - задумчиво ответил Воронин, - кадры у меня там как на подбор. Ни дать ни взять персонажи Стругацких. Вурдалаки с волосатыми ушами.
- Что вы имеете против волосатых ушей? – подал из угла голос Лоринков.
- Не цепляйтесь к словам, - улыбнулся президент.
Встреча непримиримых противников проходила в кафе “Жаба”, расположенном напротив здания городского отделения службы безопасности. Эта неприметная, дешевая забегаловка, где, однако, готовили отменные гратарные блюда, была излюбленным местом местной интеллигенции. В “Жабе” напивались с утра все известные молдавские поэты, музыканты, артисты и газетчики. В помещении, поделенном на небольшие квадраты с кирпичными, не достающими до потолка стенами, было очень темно. Поэтому когда Воронин спросил Лоринкова, где можно было бы встретиться с Рошкой, не вызывая подозрений, и не привлекая ничьего внимания, первое, что пришло на ум журналисту – “Жаба”.
Собрались к девяти часам вечера – времени, когда всех окончательно пьяных уже вытолкнули на улицу, а оставшиеся опасности не представляют, так как в глазах у них троится. Рошка на встречу согласился, влекомый неосознанным предчувствием очередного приступа пассивности. Юрий понимал, что через месяц – другой весь мир ему вновь опостылеет, и никакого желания продолжать акции протеста у него не будет.
Рошка попросил минеральной воды. Журналист ел двойную порцию мититеев. Воронин, заказавший одинарную порцию, косился в сторону журналиста с нескрываемой завистью. Ему хотелось еще мититеев. Но заказывал Лоринков (президент и Рошка к освещенному прилавку все-таки подойти боялись). И Воронин боялся насмешек журналиста. Рошка, предусмотрительно заказавший двойную жареную печень, посмеивался.
- Господа, - прервал короткое молчание Лоринков, - все свои, с этим, я надеюсь, спорить никто не станет.
- Про отца моего вы данные раскопали? – спросил Рошка.
- Да, - ответил журналист, скромно кивнув.
- Хвалю, - протянул Юрий, и выпил воды, - впрочем, я вас прервал. Прошу…
- Да, все свои. Поэтому чего же это мы, так…гм… в общем, что ж не выпьем?!
- Отчего бы и нет, - потер руки Воронин, и вопросительно глянул на Рошку, - а вы как?
- Да и я бы не прочь, - отвечал Юрий, прожевывая печень.
- Две бутылки коньяку, пожалуйста, - попросил Лоринков…
- А у вас и вправду уши волосатые? – полюбопытствовал Рошка, когда первую бутылку распили.
- Не без того, - мрачно ответил Лоринков, и спросил в темноту, - что есть старость? Старость, это когда в парикмахерской тебе бреют уши, уже не спрашивая твоего согласия.
- Ну, не только это старость, - отечески сказал Воронин.
- Да какая мне разница, что еще старость? – оборвал его Лоринков, и ехидно добавил, обращаясь к обоим собеседникам, - Да и у вас, господа, уши волосатые. Они у всех волосатые.
- Не имеет значения, - резюмировал Рошка, и налил, - так о чем вы хотели побеседовать со мной, господа? Неужели только о волосяном покрове органов слуха?
- Лихо загнул, - одобрительно хмыкнул Воронин, - а вообще-то мы хотели поговорить о золоте. Золоте партии. Есть человек, который знает, где оно. Человек мертв.
- Чем могу служить?
- Оживить нам его надо.
- Бодюла, что ли, убили? – оживился Юрий.
- Какая разница, - улыбнулся Лоринков, пристально глядя в глаза Юрию, - кого убить, Бодюла или гадалку?
- Что это глаза у вас так отсвечивают? – поежился Юрий.
- Мальчик-феномен он у нас, из цирка вытащили - вступился за помощника президент. – А суть картины ясна. У нас Бодюл и, практически, уже в кармане золото. Ты нам поможешь его оживить. Зомби, как я знаю, очень послушные. Берем золото, делим на троих.
- А потом?
Президент помолчал. Уж больно доброжелателен был тон Юрия. Воронин вдруг почувствовал прилив теплого чувства к молодым людям, сидящим с ним за одним столом. Тем более, что Лоринков заказал еще коньяка.
- Помиримся? – осторожно спросил он Рошку. – Разойдемся миром? Вы своих юнцов с площади уберете, мы вам пост какой-нибудь дадим…
- Надо подумать, - также осторожно ответил Юрий, - мало ли что, народ нас может не понять… Хотя мир нужен нашей истерзанной земле…
- Да и меня, - приторно вздохнул Воронин, - народ может не понять…. Хотя мир, да…. Нужен…конечно…
- Эй, вы, - процедил Лоринков, и опрокинул бокал на пол.
Осколки разлетелись под столом. Старая официантка бросилась подметать стекло. На нее не обратили внимания.
- Вы, - угрожающе сказал Лоринков, - пьяны, что ли? Пьяны, да? У вас у каждого свой народ, что ли? Какой мир, о чем вы? Страна в дерьме по уши, ничто не работает, никто не работает. Только уберите с глаз народа это веселое шоу под названием “власть борется с оппозицией, оппозиция борется с властью”, и что? Да они же за-ду-ма-ют-ся! И что будет?
Воронин с Рошкой не знали, что ответить.
- А будет, - продолжал Лоринков, - то, что они задумаются и возмутятся. И гореть тогда нам всем синим пламенем. Всех порвут. Бунт будет. Бессмысленный и беспощадный. Как у этого, а, да, Пушкина. Так что – никакого мира. По крайней мере, официально. Берем золото, делим, и продолжаем бороться.
- Разумно, - согласился Юрий.
- Разумно, - кивнул президент. – Гадалку где найти-то?
- Я ее это… Гм… - смутился Юрий.
- Да грохнул он гадалку, - рассмеялся Лоринков, и потрепал Юрия по плечу, - да вы не расстраивайтесь. Сука была еще та! Я про нее рекламный текст когда-то писал. Всю душу вымотала. То ей не подходит, то поменяйте. Где тело-то спрятали?
- Попилить пришлось, - удрученно признался Рошка.
- А как мы, кстати, оживим-то покойничка без гадалки? – озаботился президент.
- У меня полный текст заклинания есть. И процедуру вроде бы, восстановить по памяти сумею.
- Отлично. – резюмировал Лоринков. – Допиваем коньяк и идем оживлять Бодюла. Кто “за”? Все. Кто “против”? Никого. Воздержавшиеся? Тоже нет. Итак, тремя голосами “за”, при полном отсутствии воздержавшихся и несогласных, постановили.
- К чему это? – удивился Рошка, - ведь с самого начала все трое были “за”.
- Демократия. Демократия, Юра.
Вечно пьяный журналист газеты “Коммерсант Кишинева” Алексей Второв, спотыкаясь, побрел в туалет. На часах было десять. Через пятнадцать минут закрывали. Второв с огорчением вспомнил, что денег, как обычно после посещения “Жабы”, у него осталось в обрез. На дорогу домой.
- Ничего, - шептал он, расстегиваясь, - ничего, мы еще всем покажем.
Второв был человеком желчным и когда-то талантливым. Выпивка с утра погубила его. Он ненавидел Воронина и Рошку. Он ненавидел всех журналистов Молдавии. Он ненавидел весь мир.
- Меня не ценят, - говорил он по утрам треснутому зеркалу, дыша на зеркальную муть перегаром.
Выйдя из туалета, Второв направился к столику, забрать папку. Внезапно он остановился, и открыл рот. Из “Жабы” выходили, весело смеясь, ненавистный Воронин, проклятый Рошка и неоправданно-везучий сопляк Лоринков. Он видел их буквально мгновение.
Второв покачал головой. Отложил папку. Сел на кирпичный пол. Обнял руками голову. Затем Второв тихонько завыл. Минут через десять он завыл так громко, что пьянствующая интеллигенция обратила, наконец, на него внимание. К полуночи Второв спал в лечебнице, выплакавшись предварительно в кабинете главного врача.
- Это к лучшему, дружочек, - сказал седой психиатр, - это к лучшему. Можно сказать, эта галлюцинация вас спасла. Месяц-другой, и вы бы окончательно спились. А у нас за это время вы будете как новенький.
Второв поверил.
- Дай, дай, сука, тварь! - пятилетний оборванец молотил стоптанным башмаком на дистрофической ноге младшую сестру лет трех.
Девочка плакала, но не выпускала из зажатого кулака фантик от жевательной резники.
На фоне прохожих дети, возившиеся в тени здания по центральному проспекту Кишинева, были почти незаметны. Близорукий Лоринков принял бы их в сумерках за возящихся собак. Лоринков с линзами, ярко-зелеными линзами, линзами, придавшими ему необъяснимый шарм, с линзами, давшими ему орлиную зоркость, увидел.
- Дай, дай, тварь, дура, дай!
Журналист чуть отстал от увлеченно беседовавших о чем-то Рошки и Воронина. Он остановился на самой кромке тени. Как раз посреди тротуара.
- Дай, сука тупая, дай, отдай, тебе говорю!
Лоринков заплакал, присел на корточки у детей и взял мальца за плечо.
- Что же вы, суки, со мной делаете? – мягко спросил он мальчика, всхлипывая.
Дети испуганно отпрянули. Девочка – за брата. Теперь тот был ее защитником.
Лоринков моргнул и вынул линзы. Глянув на них, он разрыдался, и спросил:
- А вы что же со мной делаете, суки?!
Под его ботинком линзы хрустнули на границе тени и желтого фонарного света. Потом полуслепой, плачущий, убитый горем и вновь немного счастливый Лоринков ушел догонять попутчиков.
Через квартал он решил вернуться. Через два – найти детей утром и устроить. Через три – что мир несправедлив. Через четыре - что это все коньяк.
